— Ты хочешь сказать, что записки могут быть подделкой?
— Ты спрашивала себя, зачем они написаны? Нарком — человек, на которого навалено столько, что, если бы он стал писать воспоминания, то в первую очередь попытался бы оправдать себя. Ведь в семьдесят седьмом году ему было восемьдесят восемь. В этом возрасте государственные деятели пишут политические завещания, что-то пытаются объяснить, доказать, а в его положении нужно оправдаться. А он… Подробно описывает свое бегство из Москвы. Неужели это самое важное в его биографии?
— Он просто хотел доказать, что остался жив — и всё.
— Описание бегства занимает вторую часть воспоминаний. В первой он говорит о деньгах. Ему важно рассказать, откуда у него их так много. Мы знаем, что он не блефует и что в распоряжении его, условно скажем, сына большие деньги, вспомни про миллионный перевод Янаеву. Вторая часть — рассказ о бегстве из Москвы. Ему важно объяснить, кому принадлежат деньги. Таким образом, эти заметки — не политическое завещание, а объяснение, откуда деньги, и указание на то, что теперь они законно принадлежат некоему Лоренцо Иглезиасу.
— Что мы знаем о нем?
— Только то, что он или сын Берии, или выдает себя за него. Это для нас не особенно важно. Он претендует на то, чтобы его считали коммунистом. У него или у его товарищей огромная сумма денег. Они готовы потратить их на коммунистическое движение. Но не знают как. Отсюда их неудача с переводом десяти миллионов.
— Но зачем такие секреты с сохранением записок в банке?
— С одной стороны, чтобы доказать политическую чистоту этих денег.
— Относительную.
— Но для марксиста убедительную. С другой, когда появятся люди, которым, по их мнению, следует перевести деньги, они могут дать им путеводную нить, и те пройдут весь путь, который прошли мы. Обрати внимание, рукопись только показывают. Значит, предполагают, что читателей может быть много. Мы преодолели две трети пути… Тот, у кого будет подсказка, пройдет путь до конца и выйдет на Лоренцо.
— И что нам теперь делать?
— Искать человека по имени Лоренцо Иглезиас.
— По открыткам?
— Да.
Открытки мы изучали недолго. Две поздравительных новогодних без текста. На первой герб города Цюриха и дата 1982, на другой вязью строчки из песни по-немецки «О mein lieber Augustin, Augustin, Augustin» и золотыми вензелями та же дата — 1982.
— Итак, надо ехать в Цюрих, — начала Мальвина.
— Найти там улицу Аугустин, — продолжил я.
— И постучаться в дом номер 1982, — закончила Мальвина.
Я не очень был уверен в том, что дом должен иметь номер 1982, но то, что надо искать улицу Аугустин в Цюрихе, казалось мне очевидным.
На следующий день мы снова отправились пароходом до Лозанны, оттуда поездом до Цюриха.
В гостинице «Ригихоф» на Университетштрассе, где мы остановились, оказался хороший ресторан. Но меню только по-немецки. И так как из всех блюд я понял только «Винершницель», то ни у меня, ни у Мальвины выбора не было.
После обеда посмотрели на часы. Ровно три.
— Вернемся в отель или начнем поиск? — спросил я, зная ответ.
— Будем искать.
Проверить предположение Мальвины относительно дома номер 1982 на Аугустинштрассе не представилось возможным, ибо такой улицы в Цюрихе не оказалось. Стали искать улицу Святого Аугустина. Тоже нет. Очевидно, этот святой в Цюрихе уважением не пользовался.
И путь назад: поездом до Лозанны и пароходом до Эвиана.
— Завтра плывем в Монтрё? — спросила за ужином Мальвина.
— Не знаю, поможет ли нам Миша, но попытаться надо.
Миша сидел на той же скамейке, где обычно. Как все-таки хорошо, что люди не меняют своих привычек!
— Где вы припарковали ваш новый «роллс-ройс?»
По нашим лицам он понял, что нового «роллс-ройса» у нас нет.
— Ничего не нашли?
— Нашли очередную загадку.
Я показал ему фотоснимки обеих открыток. Думал он недолго:
— Вы уже были в Цюрихе и искали улицу Августин. И не нашли. Вы искали улицу Святого Августина и тоже ничего не нашли.
— Все было именно так.
— Я бы удивился, если бы было не так. Тот, кто задает вам загадки, не любит простых решений. Но его нужно перехитрить. Хотя нет, не надо. Надо просто догадаться, что он придумал. Как я понял по предыдущей загадке, он марксист или хочет им показаться. Это не одно и то же. Если он марксист, то загадка должна быть глубокой, если немарксист, то поверхностной. У вас есть лист бумаги?
Я кивнул. Мальвина вытащила из сумки блокнот.