Ребенка на спине потащил Маркус, пока Надья выискивала не заросшие тропинки или указатели, которые не успело погубить время.
Шли недолго. Деревянные столбы указывали на развилку, хотя разобрать текст уже было невозможно. Тропа расходилась на три отдельные дороги, и Надья махнула парню бросать подменыша.
Осмотревшись, Илина напряглась.
— Мы оставим его здесь?
Кругом только густой лес, позади остатки деревни. Вдали сверкали волчьи глаза, и девушка внезапно пожалела ребенка. Уродливого, крикливого, но ребенка.
— Скоро придет Дикая Баба, — Надья устало зевнула. — Ей станет жаль уродца, и она заберет его. А человеческого детеныша вернет.
Тогда она уселась на камень и стала ждать. Маркус плюхнулся прямо на землю, Илина осталась стоять, нервно заламывая руки. Кожу кусали комары, запах хвои дурманил нос, и журналистка чувствовала, как проваливается в сон, прямо так, на прямых ногах.
Минуты перетекали одна в другую. Дикая Баба появилась шумно, под два метра ростом, ее тяжело было скрыть в лесной глуши. Огромных объемов уродливая женщина с седыми волосами бубнила, словно глухонемая, и не могла собрать звуки в слова. На руках у нее дремал нормальный, румяный ребенок.
Баба подошла к перекрестку и прислушалась к воплям на дне мешка. Движение головой влево, наклон вправо. Она посмотрела сначала на дитя, которое несла на руках, потом снова на мешок. Колебалась.
Дикая Баба замычала, измученно, со страданием, и принялась обходить подменыша кругом. Что ей делать? У нее уже есть красивый малыш, зачем ей самой нужен такой крикун?
Она вскинула болотистые глаза на ребят, словно искала ответа у них.
— Даже нечисть устала от материнства. — прошептала Надья, наклонившись к остальным.
Исполинская женщина покачала ребенка: даже нежно, с той толикой любви, которую могли выразить нечистые. Руки ее уложили малыша на землю, до сих пор пахнувшую дождем, и Баба раскрыла мешок. Илина замерла в ожидании нового крика, но его не последовало. Одминок тихо залепетал, потянувшись к матери серым тельцем.
Дикая Баба из существа первобытного на глазах превращалась в нежную, неуклюжую мать. Она впервые посмотрела на ребят, на охотницу, знавшую, как вернуть подмену, и подтолкнула к ним сверток из ребенка в нежно-розовой пеленке. А сама прижала потусторонне дитя к груди, укачивая.
— Можете считать, — Надья пихнула Маркуса, чтобы тот забрал ребенка. — что так выглядит часть воспитания у Дикой Бабы. У них, если одминок не прошел подмену, то жизни не видел.
Маркус аккуратно приближался. Он не знал, как себя поведет мать, защищающая дитя, и не хотел проверять. Сейчас она умиротворена, расчесывает когтистыми пальцами волосы на огромной голове одминока, но это не означает, что Дикая Баба не решит, будто он нападает. Несколько шагов длились вечность.
— Давай, тут нет ничего страшного! — науськивала рыжая охотница.
Илина чувствовала, как напряжен парень.
Схватив ребенка, Маркус почти побежал назад, но Дикая Баба даже не обратила на него внимания. Самые важные ее мысли касались сейчас только серокожего одминока.
— Так вот ты какая, Амира. — произнесла журналистка.
Розовощекая девочка, крепко сжав глазки, спала, и никакой лес не потревожил ее сна. Илина детей не очень любила: все-таки с братом у них разница небольшая, никогда не приходилось нянчиться. Поэтому лишь отмахнулась, когда Надья предложила ей нести ребенка.
Сама журналистка сразу же заблудилась в косых тропинках, заканчивающихся тупиками, но Надья словно чувствовала дикую жизнь. Она быстро вывела их к колодцам, а там показались уже и дома с кривыми крышами-ухмылками.
Мать Амиры стирала белье, и Илина узнала простыни, в которых спал подменыш. Женщина бросилась к дочери, крепко прижав ее к льняной ткани рубашки, когда девушка поняла нечто странное.
Изгои, нежить, те, кто и чувствовать вроде не умел, испытывали то же, что и люди. Желание материнской ласки, привязанность к родной крови, даже голод — толкающий злыдней на воровство.
— Замечаешь, да? — Проницательно спросила Надья. Зеленые глаза потемнели из-за расширенных зрачков, на дне которых плескалась тоска. — Они как мы, но часто вредят. И человек, чтобы защититься, уничтожает их. Можем ли мы что-то еще?