-- Ритул, не обижай животное.
-- Согласен, гиену. Против гиены ты не возражаешь?
Против гиены Йонард не возражал. Господин Ардашир, начальник конной стражи Хорасана Великолепного до сих пор вызывал у него теплые чувства. В том смысле, что его бросало в жар от желания сжать пальцы на худой, жилистой шее хорасанского вельможи и не отпускать до тех пор, пока его лживый язык не достанет драгоценного пояса из тонкой крашеной кожи.
-- Кераму удалось бежать. Видно, плохо связали. Когда мы утром проснулись, на его месте лежали лишь куча спутанных веревок да старая верблюжья кошма.
-- Почему же он не развязал тебя? - удивился Йонард. Его кубок, хотя он регулярно подносил его к губам, оставался полон.
-- Почему солнце встает на востоке, а садится на западе? - усмехнулся Ритул, - почему здесь идут теплые дожди, а у нас на родине холодные снега? А кровь и здесь и там одинаково солона, и потроха пахнут так же омерзительно... Не развязал - значит не посчитал нужным. На кривом дереве не будет плодов добрых, от лисицы не родится благородный орел.
-- Кстати, об орлах, - вставил Йонард, - если тебя бросили в тюрьму Хорасана, то как ты оказался по эту сторону Понта?
Ритул сделал большой глоток и оттер губы рукавом.
-- Побег грабителя караванов разозлил Ардашира так, что тот грыз свою плеть. Нас прихватили за городской стеной у южных ворот.
-- Там, где растет большой бук? - припомнил Йонард.
-- Во-во. Большой такой бук. Удобный. Вешать на нем хорошо. Ветви крепкие.
-- Повесить можно и на воротах, нашлась бы веревка...
-- Веревка у него нашлась, - Ритула передернуло, - Ардашир привязал меня к стволу дерева и распорядился оставить на ночь. Я висел на веревках, почти врезавшихся в тело, а мимо шли люди. Крестьяне, купцы. Они не смотрели в мою сторону. Ардашир поставил двоих стражников, и они копьями пугали всех, кто смел хотя бы скосить глаза. Потом ушли и стражники. Ворота закрыли. К тому времени я уже не чувствовал боли, и был уверен, что на эшафот меня придется нести. Если только Ардашир не распорядиться вздернуть меня здесь же, на ветке.
Когда звезды сместились к западу на две ладони, из пустыни пришел большой лев с темной гривой и вонючей пастью. Он направился прямо к дереву. Я решил, что мне конец, и пожалел, что плохо слушал бродячего монаха-проповедника, который рассказывал о Христе. Тот, говорят, принимает всех грешников, если они искренне раскаиваются. С каждым шагом льва-людоеда раскаяние мое было все глубже и искреннее. Когда я увидел его зеленые сощуренные глаза почти у своего лица, я раскаялся даже в том, что родился на свет и не помер во младенчестве.
Лев подошел ко мне вплотную. Обнюхал. Рыгнул, и принялся точить когти о жесткую кору. Я стоял: ни жив, ни мертв.
Лев закончил точить когти, развернулся и ушел обратно в пустыню. Он был сыт. А я... Я был мокрым во всех местах. Я, - Ритул понизил голос и быстро оглянулся, - я обоссался. И мне даже не стыдно тебе об этом говорить... С тех пор я терпеть не могу кошек.
-- А дальше?
-- Мерзавец напугал меня изрядно. Но своими железными когтями он разорвал веревки. Я пережил несколько поистине неприятных мгновений, когда тело возвращалось к жизни, но все же смог встать. Я стряхнул путы, плюнул на ворота Хорасана и ушел в пустыню за львом, по его круглым следам. Три дня без воды!!! Я жевал собственный ворот, соленый от пота. Наверное, это и спасло мне жизнь. Я дошел до оазиса, а потом дошел до Синопы.
У меня не было денег, ни одной медной обрезанной монеты. Мне пришлось наняться на греческую тиеру гребцом за дорогу от Анатолии до Пантикапея.
Моим товарищем по скамье был крепкий невысокий человек с желтым лицом и тонкой черной косичкой.
-- Китаец, - со знанием дела кивнул Йонард.
-- Мы почти не разговаривали. Но однажды, у берегов Тавриды, когда Посейдон, за что-то осерчал на нашего хозяина, грека, и чуть не разбил тиеру, китаец спас мне жизнь, сбив под скамью. Если бы не он - обломок весла проломил бы мне череп.
В открытые арочные окна, забранные фигурной решеткой, текло тяжелое благоухание роз. Тонко кричали обезьяны. Они пробирались из окрестных рощ во дворцовый сад за фруктами.