Чиони вздернула левую бровь.
- Я догадался, что вы здесь ищете. И могу помочь найти.
Девушка развернулась к нему всем корпусом, словно большая хищная птица:
- Ты знаешь, где сейчас воин Санджи?
- Для начала, я знаю, что он мертв. Прости. Я, наверное, причинил тебе боль?
- Жизнь открывает двери смерти, смерть открывает двери жизни, - флегматично ответила Чиони, - Мы готовы к смерти в любой миг. Я уверена, что Тонга встретил смерть абсолютно готовым к ней. - Она немного помолчала, потом вскинула голову, - Как он умер, и где его тело? Он должен быть достойно похоронен в освященной земле.
- Чиони, - Даний мягко улыбнулся, - ты - воин, но так молода. Скажи, ты можешь спокойно слушать о предательстве?
- Почему ты спрашиваешь? Разве я дала понять...
- Я спрашиваю потому, что сам все еще не могу спокойно об этом говорить. Хотя, по твоим меркам, наверное, уже стар...
У меня было много времени для того, чтобы понять, что произошло с моим городом. Я многое вспомнил. Мне было, в общем, больше нечего делать. Я вспомнил весь тот день, по минутам. Еще я вспомнил все увиденное и услышанное в детстве: старые легенды, слухи. Я знаю, как враги добрались до сердца дворца. Знаю, кто открыл двери. И знаю еще - тот, кто совершил одно предательство, уже не остановиться перед другим, лишь бы сохранить свое положение самой большой и жирной курицы на мусорной куче.
Я назову вам имя того, кто, почти наверняка, оборвал жизнь воина Санджи. О том, куда он дел тело, вам придется узнать у него самого. Он, наверняка, еще жив.
Чиони сидела неподвижно, со сцепленными в замок руками и не отрываясь смотрела на огонь. Даний только сейчас как следует разглядел ее лицо, и пожалел, что не сделал этого раньше. На такое лицо стоило смотреть каждую секунду, пока оно открыто миру: матовая кожа даже на взгляд совершенна, а в чертах есть что-то трогательно-детское, и в то же время невероятно женственное...
- Ты, действительно, по-царски щедр, Даний, - сказала она, разрушая чары. Правитель вздрогнул, точно пойманный на горячем и быстро отвел глаза, - Ты полностью расплатился за мое время. Если мы получим тело нашего воина для достойного погребения, Санджи еще останутся тебе должны...
- Его имя Керболай, - уверенно назвал Даний.
СЕДЬМАЯ ГЛАВА
"Человек рождается на смерть, а умирает на жизнь"...
Медленно ступая вслед за погребальной повозкой, Франгиз пыталась молиться, но все время сбивалась на то, что в аллегорической мысли этой есть какая-то буквальная правда. Иначе, отчего бы в жизнь человек приходил голым, босым и беспомощным, а в место вечного успокоения отправлялся разодетый в золото и греческую ткань, в сопровождении целой толпы коней, собак и рабов, почти по самую голову засыпанный браслетами, монетами и прочими тяжелыми золотыми вещицами.
Когда хоронили прадеда, отец рассказывал, жрецы вскрыли ему живот, вычистили и наполнили шафраном, толченым ладаном, семенем сельдерея и аниса. Потом тело покрыли воском и чуть не неделю таскали по всем имениям.
С отцом обошлось.
Она сама обмыла его теплой чистой водой и одела в собственноручно сшитые одежды из чистого льна. Материю рвала а не резала, узелков не делала.
Все напрасно!
Пришла младшая сестра, Монима, вместе с толпой родственников. Вмиг углядела все: и руки, сложенные крестом, и чашу с освященной водой, и миску с кашей. Покричать она всегда любила, но тут превзошла себя. Самым мягким из ее высказываний было непочтение родича и презрение к обычаям, а так же что скажут соседи и как ей, Мониме, смотреть им в глаза после того, как старшая сестра опозорила весь дом, весь род и ее лично на всю Акру.
По мнению Франгиз, позорить Мониму было все равно, что солить море. Она и сама с этим отлично справлялась. Девятнадцать лет: не замужем и не жрица. Зато любовных историй больше, чем белых мух по зиме. Но ни один мужчина так и не взял ее честно, по договору.
В доме отца Монима сразу расположилась как хозяйка, принялась писать письма и рассылать их в имения, винокурни и эргастерии, скрепляя их кольцом с печатью, которое, после смерти отца, мог взять только дядя. Или муж Франгиз. Но один был по торговым делам в Синопе, а другой томился в заточении. И негодница воспользовалась этим сполна.