Четыре рабыни, шипя и переругиваясь, срезали с покойника погребальные покровы. Они обрядили его в богатое платье с широкой вышивкой золотом и самоцветными камнями, одели браслеты и кольца, в уши вставили серьги, на лоб надвинули золотой обруч так, что у покойника открылись глаза...
На самом деле, если уж Монима взялась так рьяно придерживаться старинных обычаев, так ей следовало все имущество покойного поделить на три части: треть оставить семье, треть - на погребение, а еще треть на поминальную трапезу для всех друзей, слуг, воинов и просто заглянувших на тризну отдать долг памяти. Но едва Франгиз намекнула на это сестре, как услышала в свой адрес такую отборную брань, что даже рабыни зажали уши.
Сейчас процессия медленно двигалась к скале молчания. Ее сопровождал вой наемных плакальщиц, грохот, отпугивающий демонов и жалобное мычание коров, которые не понимали, зачем и куда их гонят по такой жаре, да еще в гору.
Франгиз было жалко коров. Их привели к воротам из деревни по письму Монимы две девушки, лет по тринадцати, босые, со спутанными волосами. Обе пока не замужем. Франгиз боялась подумать, что это могло значить, и от всей души надеялась, что сестрица ограничится коровами.
Монима шла впереди, с подобающим выражением скорби на красивом лице темного, оливкового оттенка. Сестра была дочерью рабыни-нубийки. Отец никогда не делал меж ними разницы, и об этой особенности Монимы все давно и благополучно забыли бы, не смотря на цвет ее кожи... если б она сама по двенадцать раз на дню не напоминала всем и каждому, что она - госпожа.
Погребальные пещеры располагались низко. Их входы, заваленные камнями, были густо окрашены белым, чтобы предупредить путников об опасности оскверниться, прикоснувшись к жилищу мертвых.
Почему смерть - скверна?, - думала Франгиз, приближаясь к родовой усыпальнице, - Уж скорее - страх. Темный страх перед неизвестностью... Но ведь жил же тот, кто сказал - не бойтесь, ибо смерти нет! И уже полтысячи лет можно не бояться. Зачем же эти белые двери?!
Из камней сложили четырехугольный "корабль", застелили его парчой и, набросав, как попало, но щедрой горстью монет и золотых украшений, отошли к повозке. Ее, согласно обычаям, аккуратно разбили. Отца переложили на "корабль". Заголосили плакальщицы, разрывая на себе одежды. Мужчины загремели оружием.
Вывели коров.
Франгиз отвернулась. Ей случалось убивать. На охоте, из лука. Получалось это у нее хорошо, но никогда не нравилось. А сейчас было и вовсе противно.
Жалобное мычание оборвалось. Франгиз осторожно открыла глаза, чтобы убедиться: две бурые груды лежали там, где положено - у ног мертвеца. Теперь был черед коня, тащившего повозку. Его крепко взял под уздцы сотник личной, господина судьи, стражи, плечистый мужчина в летах. Конь нервничал, переступая копытами. Крики плакальщиц раздражали его, а запах свежей коровьей крови пугал. Хамат, Франгиз наконец вспомнила его имя, нежно погладил ноздри коня и стал что-то тихо, ласково говорить ему, и дуть на веки... Когда появился кинжал - никто не заметил.
Франгиз про себя тихо порадовалась за двух больших злобных псов, принадлежавших отцу. Раб, смотревший за ними, накануне забыл запереть ворота, и где сейчас носило рыжих демонов - неизвестно. Они, конечно, прибегут домой, но это будет нескоро. Так что псам повезло.
Неожиданно ритм стука мечей в щиты изменился, став быстрее, и вой плакальщиц взлетел на целую октаву. С изумлением и ужасом Франгиз услышала и узнала слова древнего стиха:
Выходишь ты из тесных стен
В мир бесконечных перемен.
Там даже вечности самой
Не существует - лишь покой.
Непостоянна, как волна,
Минутой кажется она...
Хамат шагнул к одной из девушек, пригнавших коров, и, заломив ей руку за спину, заставил опуститься на колени. Другая, смекнув в чем дело, метнулась, было, бежать, но ее перехватили. Монима сама взяла нож из руки сотника.
Франгиз словно вынесло вперед.
- Ты что, белены объелась?
Перехватив руку сестры, ту, с ножом, она сжала ее так, что Монима вскрикнула. Девочка, ослабев от страха, осела на камни, глядя прямо перед собой огромными неподвижными глазами.