- Ты недостаточно опозорила семью, - прошипела Монима, - тебе нужно было прервать прощальную церемонию?
Девчонка, наконец, вышла из ступора и, сообразив, в чем дело, тонко заорала:
- Я недостойна сопровождать господина! Я не сохранила себя! Уже две луны, как я не девственна. У меня есть мужчина, кузнец Рахим. Он обещал взять меня в свой дом этой осенью.
- Я тоже не девственна, - поддержала подругу вторая, - клянусь богами!
Монима на мгновение растерялась.
- Они обе лгут, госпожа, - одна из плакальщиц подвинулась ближе к той, за которой чуяла власть, - прикажи их проверить. Бочка с вином у нас есть.
- Бочка с вином?
- Госпожа, их надо раздеть донага и заставить присесть на корточки над открытой бочкой. Если запах проникнет в них, значит они и впрямь не девственны.
- И что, потом их нюхать что ли, немытых? - обалдел Хамат.
- А то ты раньше никогда этого не делал? - сощурилась старуха.
- Я вообще не касаюсь женщин, - отрезал Хамат и брезгливо поморщился, - я признаю лишь любовь меж равными, а равным воину может быть только другой воин.
В процессии начались перешептывания, кто-то попытался спрятать улыбку. Монима, злая, как свежая кошачья моча, в полголоса распорядилась: девок забить в колодки и продать первому же торговцу, который забредет в деревню. За полцены, как порченый товар. Их увели.
Церемония продолжалась.
Двое мужчин, кряхтя от натуги и обливаясь потом, который, согласно преданию, смывал все грехи, отваливали тяжелые камни.
Кровью жертвенных животных обрызгали лицо и тело покойного. Потом Хамат и еще трое плечистых стражников взяли ткань за четыре угла и, ведомые Монимой, внесли его в пещеру. Франгиз вошла следом и затеплила от факела небольшой светильник с маслом, взятым из храма.
"Дай тебе Господь дорогу легкую, судью милосердного, сон спокойный, память долгую", - про себя заговорила она, - пусть простится тебе, как сам ты прощал, и пусть встретит тебя тот, кто умер за нас, и определит тебе место не по заслугам твоим, а по милосердию своему..."
Франгиз не заметила, как в пещере стало темно. Факельщики ушли. Остались лишь она, Монима, Хамат и молчаливый стражник у дверей. И еще отец, уже не принадлежавший этому миру.
- Так ты говоришь, он перед смертью стал христианином? - спросила Монима.
- Ты ведь этому не веришь.
- Ты моя сестра. Вряд ли ты станешь мне врать, - Монима грустно улыбнулась, - тем более перед телом того, кто дал жизнь нам обеим. Хотя всегда любил тебя больше, чем меня.
- Это неправда! - возразила Франгиз, - он любил нас обеих одинаково сильно.
- Да? Только вот тебя он выдал замуж честь по чести и сделал царицей Акры, а меня отдал Фасиху... "во временное пользование, для произведения потомства". Я родила двоих сыновей, но не видела ни одного. Их сразу отдали кормилице, а меня вернули отцу. Ты, бесплодная смоковница, можешь понять, что значит никогда не видеть своего ребенка?!
- Не упрекай меня моей бедой, Монима!
- Ты у нас точно, бедная, - язвительно согласилась сестра, - А знаешь, что по твоей милости мне уже завтра придется идти в порт? Или на базар?
Франгиз подняла на сестру удивленный взгляд:
- Ты читала завещание отца?
- Нет, конечно, - еще больше удивилась Франгиз, - должно пройти девять дней... Монима, - дошло до нее, - ты сломала печать?
- И не жалею об этом. Кто предупрежден, тот не побежден.
- Ты о чем?
- О том, что дом, земли, рабы, скот - все принадлежит Данию. Так распорядился отец.
- Но мой муж в тюрьме. Он может не дожить даже до утра...
- Значит, все отойдет Рифату. Велика разница! Они оба с радостью сложат все к твоим ногам.
Франгиз шагнула вперед и порывисто обняла сестру.
- Неужели ты думаешь, что я прогоню тебя из дома? Ты родная кровь моя, Монима! Как ты могла! Ты останешься, у тебя будет все, что только возможно. И если тебе мало моего слова, я могу поклясться вечным покоем нашего отца.
- Вы же не клянетесь!
- Для того, чтобы ты успокоилась, я совершу этот малый грех.