- Скфарны, - Франгиз счастливо улыбнулась - и словно солнце взошло, осветив узкую полутемную комнату. Оба воина мгновенно заулыбались в ответ, не осознавая этого: счастливая Франгиз - это было настолько красиво, что до них даже не сразу дошла суть разговора.
- Это что-то меняет? То, что это скфарны?
- Это меняет все! Причем - в лучшую сторону.
Скфарны - это кочевое племя, у которого до двенадцати лет воспитывался мой муж, они заменили ему родных. Их мать-предводительница, Сатеник, принимала роды у его матери, а когда, через три года, та умерла, воспитывала Дания как сына. Это долгая история, их семья тогда была в изгнании, в
общем...
- В общем, там, под стенами, самое боеспособное войско со времен Александра Великого, а во главе его - твоя свекровь, - подытожил Ритул.
- Мне нужно за стену, - выпалила Франгиз, - и чем быстрее, тем лучше!
- Понятное дело, - кивнул Ритул, - но, боюсь, мои ребята окажутся не такими понятливыми. Понятия не имею, как тебя отсюда вытащить.
- Я имею. Можно пройти низом. "Обезьяньей тропой". Я знаю, где она начинается. Но мне не справиться одной.
ВОСЬМАЯ ГЛАВА.
Море шумело вдали глухо, как бы печалясь о чем-то. Огромное, мягкое и серебристое, залитое голубым сиянием луны, оно сливалось у края земли с синим южным небом и дремало, отражая в самом себе прозрачнейшую ткань перистых облаков почти не скрывающих алмазные искры звезд. Постепенно темнея, небо все ниже склонялось над морем, словно желая услышать и понять то, о чем так настойчиво шепчут волны, в тихой дреме вползая на берег.
Далекие, почти у самого горизонта, горы, сплошь заросшие деревьями, уродливо изогнутыми сильными морскими ветрами, тянули вершины в синюю пустыню над ними. Резкие очертания их округлились, окутанные теплотой и лаской мягкой южной ночи.
Свежий ветер, наполненный дыханием моря, нес по степи древнюю как мир и такую же прекрасную песню: в ней смешались и сонный плеск волн на берегу, и шелест высохшей травы. Ветер тек широкой ровной волной, но иногда он точно прыгал через что-то невидимое, и, рождая сильный порыв, уносил в степные просторы острый запах воды и соли.
Луна взошла. Ее диск был велик и кроваво-красен, она казалась вышедшей из недр этой степи, которая со времен, как сотворили ее боги, так много поглотила человеческого мяса и выпила крови... оттого, верно, и стала такой жирной и щедрой.
Степь тоже дремала, но дремала напряженно и чутко. Казалось, в следующее мгновение все встрепенется и зазвучит в стройной гармонии неизъяснимо сладких звуков. И эти звуки расскажут про все тайны мира, разъяснят их уму, а потом погасят его, как призрачный огонек, и увлекут душу за собой, высоко, в темно-синюю бесконечность.
И вот уже возникли эти звуки... У костра в степи запели. Сначала это был сильный и одновременно бархатный, грудной женский голос. Он пропел два-три слова и возник другой, начавший песню сначала, а первый все лился впереди него... Третий, четвертый, пятый вступили в том же порядке... И ту же песню, опять сначала, запел хор мужских голосов. Каждый женский голос звучал совершенно отдельно, все они казались чистыми прозрачными ручьями и, точно скатываясь откуда-то сверху, по уступам прыгая и звеня, вливались в темную, густую реку мужских голосов, тонули в ней, вырывались из нее, заглушали ее, и снова, один за другим взвивались, такие же сильные и чистые, высоко вверх. Шума волн не было слышно за голосами.
- Слыхал ли ты, чтобы где-нибудь еще так пели? - спросила Сатеник, поднимая голову к Йонарду и улыбаясь тонкими высохшими губами.
- Нет, - честно признался северянин.
- И не услышишь. Мы любим петь. Только те, кто любит жизнь и волю больше себя, могут так петь, - Сатеник замолчала, глядя куда-то в степь сквозь пламя костра. Редкие порывы ветра вырывали из огненных языков мириады ярких брызг, тихо гаснущих на лету. Сгустившаяся мгла отодвигалась, на мгновение приоткрывая слева - бескрайнюю степь, вправо - безмятежное море и прямо, напротив старой Сатеник, фигуру Йонарда Берга. Он полулежал, опираясь на согнутую в локте левую руку, на широкой ладони покоилась его голова со спутанной гривой волос. Крупные черты лица, темного от солнечных лучей, в свете пламени костра стали резкими, почти грубыми, точно вытесанными топором в камне. И словно жили своей отдельной жизнью, наделенные собственной волей и разумом, ярко-зеленые глаза Берга. Они мягко тлели в темноте, как глаза зверя, чья логика непостижима для людей.