Иосиф сильнее вдавил лицо в жесткие стебли, царапавшие его щеки. Слезы течь перестали, только рыдание продолжало сдавливать горло. Он перевернулся на спину. Небо не ударило светом ему в лицо. Приоткрыв веки, он увидел, что оно посерело. На синеву надвинулись темные покровы вечера. Он даже не заметил, как наступили сумерки. Со стороны гор из‑за озера повеяло холодом.
Но он не двинулся с места: его охватило какое‑то бессилие. Веки опустились, сдавленность в горле ослабла. То и дело грудь его вздрагивала, но уже все реже. Дыхание становилось ровным. Он погружался в сон — странный, лихорадочный, беспокойный, полный бредовых видений.
Иосиф спал, но ни на секунду не терял сознания того, где находится. Он понимал, что лежит на том самом лугу, на котором Мириам обычно пасла свое стадо. Временами — во сне — ему казалось, что он видит ее хрупкую фигуру, идущую за овцами и приноравливающую свой шаг к шажкам животных. А затем он вдруг переносился в синагогу, где стоял на возвышении и напрасно искал деревянной указкой нужную строчку на свитке пергамента, пока наконец не находил искомых слов. Во сне он повторял их снова. Читая их в синагоге, он знал, что они означают. Он был знаком с учением книжников. Он мог, опираясь на него, объяснить мысль пророка. Но теперь во сне слова звучали как‑то иначе, хотя это был тот же самый стих: «Он даст вам знак: дева беременная родит сына…»
Иосиф знал историю своего рода, неоднократно слышал пояснения этого пророчества. Но теперь во сне его поразило слово «дева»… Конечно, дева — это та, которая еще не стала женой… Слово «беременная» звучало как противопоставление. Учители объясняли, что пророк говорит об Авии — жене Ахаза. Ахаз был злым и безбожным царем — одним из наихудших из рода Давида. Он поклонялся чужим богам. За обещание помощи он продался ассирийскому царю, отдал ему золото храма, признал его богов и отрекся от Всевышнего. Он способствовал опустошению и гибели израильского царства. Его не волновала неволя братьев.
Правда, Езекия, сын Ахаза и Авии, оказался другим человеком. Он старался исправить то, что разрушил его отец. Езекия отрекся от чужих богов и вернулся к поклонению Всевышнему, восстановил Его храм. Хотя он и не был силен, но не поддался угрозам ассирийского царя разрушить Иерусалим и не был сломлен в своем сопротивлении. Езекия спас веру в Иудее, сохранил царство Давида. Однако почему пророк называл Авию «девой беременной»? Ведь она была не девой, а женщиной, женой Ахаза…
И вновь Иосифу снилось, что он на лугу, — на том самом лугу, на котором находился на самом деле. Над ним была ночь, а в сердце печаль, горечь поражения и чувство опустошенности. Не было никого, с кем бы он мог поделиться своей болью. Иосиф почти не помнил своей матери; общий язык с отцом был утрачен, когда он достиг возраста, в котором должен был найти себе жену. Несмотря на дружбу со многими людьми, он с детства был одинок. Иосиф должен был сам решить, как ему поступить, — и за себя, и за нее…
«Я уйду, — объяснял он себе во сне, — я должен уйти, должен всю вину взять на себя. Ей будет тяжело, она останется одна с ребенком, но люди ей помогут. Она найдет себе кого‑нибудь, а если даже и не найдет, по крайней мере, у нее будет ребенок. Ребенок для женщины — это целый мир. Я же, куда бы ни пошел, везде себе найду работу плотника. Я уже ничего не буду ждать, никогда у меня не будет жены, не будет сына… Жизнь станет одним лишь воспоминанием… Но так нужно… Я должен ее спасти!»
Кем была Авия? — мысль из сна вернулась обратно, к воспоминанию о матери царя Езекии. Древние книги ничего о ней не говорили. Кого привлек на свое ложе развращенный прадед? Может быть, она была дочерью какого‑то чужестранного правителя? И именно ее беременность должна была стать знаком?.. В том, что жена рожает мужу сына, нет ничего необычного. Безбожному мужу она должна была родить богобоязненного сына… Но почему «дева»?
Вдруг его, словно молния, поразила мысль. Она была такой внезапной, что он даже проснулся. Ему представилось, что те слова, которые он читал в синагоге и которые теперь возвращались в его сознание, были адресованы непосредственно ему — исключительно ему. Событие, которое описывал пророк, касалось его рода. Собравшиеся в синагоге люди слушали слова пророчества, как страницы древней истории. Но для него это пророчество не могло быть просто историей, одной из многих. Эти слова были обращены к нему! Они были знаком для него!