Бежали мгновения. Из глубины пещеры по–прежнему не доносилось ни одного звука. Царила полная тишина. Конечно, он знал, что роды могут продолжаться долго, но не мог не думать о том, что сейчас происходило там, в пещере. Он чувствовал, что совершается необыкновенное, непостижимое событие. Пока я буду жить, думал Иосиф, я буду возвращаться в памяти к этому часу. Буду о нем рассказывать… Может быть, именно Ему.
Но захочет ли Тот, Кто должен вот–вот родиться, слушать наивный рассказ о ночи Своего прихода в этот мир? Кем Он будет? Существом, которому дано будет знать обо всем, что происходило до Его рождения, или еще и обыкновенным человеком, медленно растущим, взрослеющим, открывающим для себя окружающий мир? Всевышний, наверняка, мог ниспослать Его по–другому: сразу же в силе и могуществе. Почему Он хочет, чтобы то, что должно быть величием, начиналось в нужде и отверженности? А может быть, это только мгновение, миг испытания? Может, эта ночь через мгновение превратится в сверкающий день, в блеске которого все увидят славу Предвечного?
Сознание Иосифа было необыкновенно ясным, мысль работала четко. Что произойдет с ними, когда всему миру станет ясно, Кто сейчас должен родиться? Он не желал как бы то ни было возвыситься. В нем теплилась надежда, что придет время, когда он вместе с Мириам сможет вернуться к обыкновенной жизни. Его беспокоило, что этот Младенец должен стать мечом Всевышнего, Покорителем всех народов. Люди издавна ждали Мессию, молились о Его пришествии. Он тоже ждал и молился. Он жил надеждой, что весь мир признает Обещанного. Но все‑таки ему не хотелось, чтобы Мессия пришел в зареве кровавых побед, хотя он знал, что этих побед жаждет множество людей…
Иосиф не помнил войн. В стране уже много лет царил мир — необычайно долгий мир! Его обеспечили римляне, а Ирод — верный исполнитель их воли — его охранял. Если он убивал, то только в своем окружении. В памяти людей не сохранились воспоминания о битвах, осадах, резне, о целых лесах из крестов, к которым прибивали бунтовщиков. Когда люди рассказывали о тех событиях, их голоса дрожали. Так говорили пожилые. Молодые думали иначе. Фарисеи тоже были недовольны этим спокойствием. Они говорили, что оно скрывает в себе много преступлений.
Будет ли этот покой нарушен этим ребенком? Неужели Всевышний хочет битв и кровавых побед? Неужели Он хочет добра только для них — для избранного народа? Но ведь эта иноплеменная женщина оказалась единственной, кто пришел к ним на помощь тогда, когда свои отказали во всем.
И так происходило неоднократно, об этом свидетельствовали священные книги.
Иосиф не беспокоился бы так сильно, если бы сейчас рождался его собственный сын. Он знал, что тот был бы таким, каким бы он сам его воспитал. Иосиф был уверен, что смог бы передать сыну свои чувства. Но Он не его сын… Он Тот, Кого посылает Всевышний. Он приходит, чтобы выполнить Его волю. Иосиф сам ничего другого не желал. Он ждал призыва Всевышнего. Когда он прозвучал, Иосиф пошел за ним, хотя ему и велено было отречься и от девушки, которую он нашел, и от мечты о своем сыне. «Я не понимаю, — думал Иосиф, — но если Он этого требует…»
Иосиф прислонился всем телом к скале и закрыл глаза. Вокруг царила все та же тишина, полная притаившихся призраков. Неожиданно залаял пес. Иосиф открыл глаза и резко заморгал, как будто его ослепил солнечный свет. Солнца не было, ночь не перестала быть ночью, но стала еще светлее, чем прежде. Свет, струившийся до этого от звезд, теперь, казалось, исходил со всех сторон, словно излучаемый землей, горами, кустами. Все вокруг будто пылало. Он почувствовал, что его окружает аромат цветов, — а ведь мгновение назад их не было. Теперь он увидел целые поля цветов. Всюду, куда он только бросал взгляд, раскрывались их большие белые венчики…
Из‑за спины он услышал голос Аты:
— О Иосиф, радуйся! Радуйся! Это мальчик! У тебя сын! Он родился счастливо. Какой он прекрасный! Твоя жена зовет тебя…
То ли ему показалось, то ли действительно в слове «жена» прозвучало какое‑то необыкновенное уважение. Он вбежал в пещеру. Костер дымил, как и раньше. Дым щипал глаза. Сквозь дым, как в тумане, он увидел склонившуюся над яслями Мириам — туда, под склоненные головы животных, она положила Родившегося. Иосиф наклонился. На соломе лежал Младенец — обыкновенный человеческий ребенок. У Него были закрыты веки, которые Он, казалось, силился открыть. Его маленький ротик был раскрыт, словно в поисках чего‑то. Он ничем не отличался от тех новорожденных, которых Иосиф видел в своей жизни. Маленькие посиневшие ручонки, сжатые в кулачки, не тянулись за мечом. Младенец был маленьким и слабым, нуждался в заботе. Вол с ослом смотрели на ребенка сверху, словно с выражением ласкового сочувствия. Пес взобрался передними лапами на ясли и лизнул поднятую маленькую руку.