— Посмотри на Него, Иосиф, — шептала Мириам. — Какой Он очаровательный!
— Самый очаровательный, — подтвердил Иосиф.
— Мы назовем Его Иисус. Ты позволишь, правда?
— Мы назовем Его так, как ты захочешь.
— Наш Иисус, — шептала Мириам, — наш Сын…
Иосиф приподнял Младенца. Он был легонький. Весил, казалось, не больше тех лоскутков, в которые был обернут. Древний обычай требовал, чтобы отец взял сына и положил его себе на колени. Улыбающиеся глаза Мириам говорили о ее согласии. И Иосиф последовал древнему обычаю. Глядя на лежавшего на его коленях Младенца, он испытал дивные чувства. Незадолго до этого он чуть ли не бунтовал против Новорожденного, а теперь ему было стыдно за эти мысли. Родился не великан, рвущийся в битву, — Иосиф держал в руках нежное и хрупкое тельце. Крохотные ручки находились в постоянном детски неосмысленном движении. Вдруг открылись сомкнутые веки Младенца, и Иосиф увидел Его темные глаза. Он смотрел вопрошающе в эти глаза, но ребенок, как обыкновенный новорожденный, смотрел куда‑то в пространство, шевеля губами.
Иосиф встал и положил Его обратно в ясли. Мириам укрыла Его лоскутом, оторванным от куттоны. У них ничего не было, чтобы завернуть ребенка, — так они были уверены, что всё получат от родных Иосифа.
Несмело, переполненный какой‑то новой для него нежностью, Иосиф прикоснулся к голове Мириам, склоненной над яслями.
— А сейчас, — сказал он, — тебе надо отдохнуть, выспаться. Он тоже хочет спать. Ата присмотрит за Ним. Я буду рядом. Будь спокойна: я не сомкну глаз, буду бодрствовать.
Она повернула к нему лицо, погладила его тыльной стороной ладони по щеке и шепнула:
— Я знаю, что ты будешь бодрствовать.
— А ты спи.
— Я буду спать. — Она уже положила голову на солому, как вдруг спросила: — Ты будешь Его любить?
— Разве я мог бы Его не любить?
— Ты прав: не мог бы. Ни ты, ни кто‑либо другой… Но ты, — она пальцем коснулась груди Иосифа, — ты должен быть отцом. Это наш Иисус…
Она еще раз улыбнулась и закрыла глаза. Через мгновение она уже спала. Иосиф сел возле яслей. Опершись головой на руку, он смотрел на спящее Дитя. Дым по–прежнему щипал глаза. Пес улегся возле его ног. В тишине было слышно дыхание людей и животных, временами потрескивал огонь.
26
Все‑таки усталость взяла свое, и Иосиф задремал. Наверняка, это длилось недолго. Его неожиданно разбудили грубые голоса. Тотчас он открыл глаза. Какие‑то люди стояли у входа в пещеру и о чем‑то говорили. В ночной тишине их голоса звучали странно и угрожающе. Говорила также и Ата. Казалось, она о чем‑то просила. Затем Иосиф услышал, как Ата позвала его:
— Иосиф, встань! Иди сюда! Я не знаю, чего они хотят.
Он вскочил и пошатнулся: таким глубоким был его короткий сон. Сначала взглянул на Мириам: голоса ее не разбудили. Она спала, а на ее губах сохранялась все та же радостная улыбка, с которой она смотрела на него перед тем, как заснуть.
Иосиф вышел из пещеры.
Разыскрившаяся таинственная ночь все еще длилась. Небо прямо‑таки горело от звезд, которые рассыпались в таком количестве, что, казалось, образовали широкую сверкающую реку, распростершуюся от одного края неба до другого и ниспадавшую серебристым каскадом на склоны гор. Земля отражала это сверкание, словно была огромным озером, в которое смотрелось небо.
Группа людей стояла в нескольких шагах от пещеры. Ата раскинула руки, словно желая заградить им вход внутрь. Она что‑то говорила — то просящим тоном, то с отчаянием в голосе. Иосиф встал возле нее. Она повернулась к нему и сказала:
— Послушай, Иосиф, они во что бы то ни стало хотят войти. Говорят, что хотят увидеть. Я им объясняю, прошу… Не понимаю, в чем тут дело.
Глаза Иосифа привыкли к ночному свету, и теперь он видел их лица совсем отчетливо.
Это были пастухи, которым жители Вифлеема доверяли свои стада. Они были дикого вида, с обросшими лицами, с палками в руках и заткнутыми за пояс ножами или топорами; одеты они были в шкуры убитых ими зверей. Из‑под всклокоченной шерсти выглядывали их жилистые, большие, сильные руки. Их вид вселял беспокойство. Иосиф почувствовал дрожь испуга, но тем решительнее он вышел вперед и спросил:
— Что вам нужно?
Они не отвечали. Может быть, появление Иосифа привело их в замешательство? Потом они стали совещаться друг с другом. Иосиф не понимал, о чем шла речь, потому что они говорили на своем собственном диалекте, изобилующем незнакомыми словами. Наверняка, они в своей жизни не соблюдали ритуальной чистоты и предписаний Закона.