— Ничего. Потянет.
— А мое уже похуже, — торопливо поддержал разговор афганец. — Спину ломит. Да и колени. Слыхал, вы раздаете лекарства у мечети. Скажи, дорогой друг, а есть ли у тебя там что-нибудь от больных коленей?
— Ты слышал что-то о том, что случилось позапрошлой ночью под вашим кишлаком? — понизив голос, спросил Муха.
Джамиль, схвативший уже лепешку с деревянной дощечки, замер. Медленно вернул ее обратно. Сглотнул.
— Слыхал. А как же не слышать? — сказал он уже не так торопливо. Высокий его голос сделался хрипловатым. — Ты про бой в кяризах, дорогой товарищ?
— О нем самом.
— Так… Так… — Джамиль испуганно зыркнул сначала на меня, потом на Муху. — Так кто ж о нем не слышал? Там, вроде как, ваши с душманами дрались. Под землей дрались. Даже слышал…
Афганец осекся. Он явно хотел упомянуть о погибшем ребенке, но не решился. Вместо этого решил сгладить углы.
— Слыхал, там много плохого было. В этих сухих колодцах.
— Было, — кивнул Муха. — И я там тоже был.
Джамиль побледнел.
— Слушай, дорогой друг, — Муха взял пиалу, поиграл ею навесу, гоняя чай по кругу, — а не знаешь ли ты, кто мог предупредить душманов о том, что мы там будем? Не слышал ли ты каких новостей о том, что местные жители ходили в ту ночь в кяризы с оружием?
Джамиль нервно прыснул. Впрочем, улыбка немедленно слетела с его лица.
— Не слышал, дорогой друг. Клянусь бородой Пророка, не слышал.
— Точно? — Муха сузил глаза. — Мы, знаешь ли, в ту ночь, когда все кончилось, еще некоторое время наблюдали за вашим кишлаком. И заметили четверых мужчин, возвращавшихся в него после боя. А ты, дорогой Джамиль, знаешь всех в этом кишлаке. Знаешь, кто ходит воевать, а кто нет.
Теперь Джамиль вспотел.
— Ты, товарищ Борис, спрашиваешь плохие вещи. Если скажу, меня и зарезать могут…
— Имена. Где живут? — отрывисто проговорил Муха.
— Товарищ Борис…
— Имена…
Джамиль украдкой осмотрелся. Потом подался к нам с Мухой.
— Я рискую головой… и…
— Два пуда соли окупят этот риск? — спросил я тихо.
Муха удивленно зыркнул на меня. Взгляд Джамиля стал еще удивленнее.
— Ты сможешь использовать ее долго, — продолжал я. — Или выгодно продать. Если будет твоя воля.
— Голова мне ценнее… — пробурчал Джамиль.
— Ну тогда… — Я поднял кинокамеру, которая стояла на полу у моего табурета, и поставил ее у ног Джамиля. — Вот. Кинокамера. Записывает фильмы. Пленкой заправлена под завязку. Уверен… В нынешних условиях у тебя найдется покупатель на такую редкость.
Джамиль уставился на громоздкий прибор. Потом сглотнул.
Лицо его по-прежнему оставалось испуганным, но глаза загорелись настоящей жадностью.
Он снова подался к нам. Заговорил очень тихо, едва слышным шепотом:
— Товарищ Борис… Клянусь Аллахом, я не враг. Я не знаю, кто вернулся домой в ту ночь. Но знаю тех, кто из жителей кишлака был в кяризе… — Джамиль задумался, обратив взгляд к потолку и нервно шевеля губами. Потом снова зашептал: — Мухаммад Кандагари, у него один глаз, злой как шакал. Наимтулла Зирак, он молод, но пролезет, где и грызун не пролезет. Были там еще Садо Самандари, он живет на нижней улице, за мечетью. И Псалай, сын старого Абдулахада, местный наемный пастух. Они повели детей в подземелье.
— А кто-то не из кишлака? — спросил я тихо. — Людей там было больше, чем ты говоришь. Допустим… Бородатый солдат с золотым зубом?
Брови Джамиля поползли вверх.
Тогда я понял — он знает еще о ком-то. А еще, скорее всего, не лжет. У него достаточно духу, чтобы недоговаривать. Но на такую ложь, да еще в таких условиях, нужна смелость. Смелость, которой Джамилю не доставало.
С такими людьми, как этот афганец, нужно работать тонко. Главное — не передавить, чтобы не спугнуть. Иначе хлопот не оберешься. Трусы способны на большие глупости, когда они сильно трусят. И сложно было сказать, чего можно ожидать от этого Джамиля. Особенно когда сам ты находишься в стане врагов.
— Говори, Джамиль. — Угрожающе прошипел Муха.
— Я и так сказал вам такое, за что мне могут отрезать голову…
— Да… Но тех, кто может отрезать тебе голову, — Муха нахмурился. Его тон стал ниже на октаву и еще более хриплым, чем обычно, — здесь нет. А я — здесь.
Джамиль затрясся, как осиновый лист.
— Товарищ старший лейтенант, — строгим, холодным тоном одернул я Муху. — Вы перебарщиваете. Мы не должны привлекать к себе внимания.
— Эта лживая падаль что-то скрывает… — совсем завелся Муха.