В ужасе выбегаю на улицу, не хватает воздуха. Снимаю пальто, я словно в агонии.
- Господи, верни меня домой, неужели, я не увижу свою квартиру. Знакомые места, к которым я привыкла. Верни меня мне.
Перед глазами потемнело. Ноги не слушались. Это все из-за Романовского, уверена. Хотя нет, хотя да... Все началось с него. Закутанная в один только шарф в метель, направилась в издательство, разузнать об этом безумце.
Вхожу в здание места своей работы, все судивлением взглянули на меня и уверенно подтвердили, что у нас есть договор на год с Романовским Г.Я.
Выхожу на улицу, держась за все, что угодно, встаю под снегопад, словно на планете все чужие. Я стала кружиться вокруг своей оси, в левую сторону, а окружающее в противоположную. Затем посмотрела в небо, застланное глубокими облаками.
- Что происходит? - прикрикнула во весь голос от страха и осела на колени.
Люди проходили мимо, словно меня нет. Некоторые, даже задевали, не замечая. А мне и не было больно, только тепло исходящее не от них, а из них. Чувствовала жалкое негодование, исходящее из их тел. Ненависть, тоску, радость и печаль...
Я поднимаюсь и двигаюсь в сторону тротуара, вдоль самого длинного проспекта города, мне некуда идти, у меня нет дома, меня самой, словно нет. Ни одного лица, которое я могла бы узнать. Только в одно место я могу вернуться, это дом Романовского.
И снова бегу, и сажусь в такси, замерзшая до озноба. На дороге, везущей в его замок ни одного прожектора, тьма. Забегаю в сад, через ворота, открытые нараспашку. Сад освещен ярким солнцем, на веранде стоит деревянный стол и сплетенные из прутьев четыре стула, на столе корзины. Беру самую симпатичную.
- Я за яблоками, прошептала, - кому, зачем?
И двигаюсь вглубь сада, в ушах отдаленно звучит колокольный звон.
- Ма, мне зеленые, - выкрикнул детский голос.
- А мне желтые, – попросил второй, еще младше.
Я с улыбкой киваю, подхожу к яблоне, поднимаю глаза, ее ветви забиты красными яблоками, от тяжести ствол наклонился в сторону и дал трещину, вот-вот сломается пополам. Срываю яблоки, лишь бы облегчить страдания яблони и спасти дерево от гибели. Но ствол раскололся, яблоня, скрипя рухнула.
Вдалеке, услышала горький детский плач. Оборачиваюсь, чтобы найти и успокоить детей. Передо мной появляется высокий мужчина зрелых лет с черной бородой, и киркой начинает срубать ствол.
- Не надо, не надо, - стала кричать, - там есть отростки. Оно живо, оно дышит. Оно еще расцветет следующей весной...
А он безжалостно выкорчевал корни, сначала этого дерева, потом рядом стоящих, через мгновенье я увидела перед собой пустующий сад, спиленные яблони, спелые листья которых на глазах иссушились и осыпались. А какие-то незнакомые люди выкорчевывали все до единого корни и на телегах выносили к оврагу за церковь.
Я оборачиваюсь и иду печальная к дому. Детский плач все дальше... вглубь пустоты.
- Стефан, - где ты? Герман, - отзовитесь... Проклятый, верни все, - прокричала я. - Верни хоть их...
Крик детей разделился, один затерялся в глубинесада, второй, под куполом церкви. Я не знаю, куда бежать, сердце словно дало трещину. На моих глазах все стремительно меняется, словно ускоренная записьпленки...
Перед глазами встает картина, как белая церковь с золотыми куполами погружается в шумящую воду. Но колокольный звон доносился из глубин еще долго. «Моя» мама падает на колени и кричит: «Не троньте церковь!»
«Мой» сад перекопали бульдозерами. Я стою рядом с пристройкой, у которой яркая терракотовая крыша и округлые резные оконные рамы. Все в этом дворе «родное». Меня с одной корзиной выставили за ворота дома. У меня нет никого, сад разорен, церковь затоплена, тысячи яблонь уничтожены, только голубая маленькая ель осталась одинокая посреди лысого пустыря. Как напоминание о том, что здесь были мы...
Потерянная, с пробоиной в груди иду по сельской дороге, конец лета. Добрела до окраины оборачиваюсь и вижу, как черная тень словно рывком затерялась за куполом церкви, которой уже нет. С горечью повторяю, вновь, и вновь, плачу: «Все умрут, и ты. Демоны уже внутри».