Старик подбежал, с трудом наклонившись, протянул мне руку, я не была в состоянии пошевелиться, но он помог мне подняться.
— Уходите, я не знаю, на что способна! Уходите, уходите, — твердила я сквозь слезы, сжавшись в ком, и прильнула к стене израненной спиной.
— Был давеча еще один, который гнал всех и сидел под куполом, а на двери надпись болталась: «Уходи». Не становись его марионеткой. Одумайся, — сказал старик, ударяя себя кулаком по голове. —Зря рот раскрыл, ох зря.
Как короткие отрывки перед глазами пронеслись воспоминания, как я упала в первый раз с дерева и во второй раз в колодец. Первый раз мое спасение было чудом.
— Во второй раз кто помог мне, если не Стефан? Кто? Кто? Кто? — шептала я, ища подсказки в мутных глазах следователя, и резко зажмурилась.
Лестница в доме Романовского с табличкой: «Уходи». Его золотисто-янтарные и грустные глаза пронеслись перед глазами и мгновенно растворились.
— Ну что? — прошептал взволнованно испуганный старик. — Есть такой человек?
Я, сжав губы, покачала головой, держась за стены, поднялась, подташнивало. Наступая на стекла, выбежала в коридор. Стефан на корточках сидел, опустив голову, зажав виски ладонями.
— Я знаю, куда идти, — прошептала я старику — и к лестнице, затем на улицу.
— У тебя кровь течет из спины, — причитал прихрамывающий за мной старик. — Остановись.
Я выбежала на бульвар как сумасшедшая, стала останавливать такси, но, видя меня, никто не рискнул остановиться. Старик накрыл мои плечи своим старым, прошитым заплатками пиджаком и остановил машину.
— Куда едем? — прошептал.
— К нему, туда, где все началось.
Мы поехали к Романовскому.
Время будто не шло. Спустя двадцать минут такси остановилось у кованых ворот.
Я вбежала в только расцветший сад, не была там больше месяца. Его не оказалось в саду, но мураши покрыли тело от ожидания его появления. Прогулялась по знакомым местам, впервые почувствовала аромат цветов, это были фрезии, отдающие деликатной ноткой цитрусов и нектарным флером жасмина, и будто кто-то вот только что косил сочную траву, но я чувствовала только аромат. Весь сад был по-прежнему в зарослях. Порог веранды зарос живучими сорняками, которые пробили узорчатую плитку порога... Голые стопы, проткнутые осколками, охладила смятая трава... Щебень разъехался, и вот она, щекочущая мелкая крапива... далее пыльные доски паркета…
Мы неторопливо вошли в уютный, чистый дом, он сидел в столовой за чашкой чаю и читал книгу, резко встал, увидев нас. Сердце мое словно остановилось, увидев его. Он снова взволнован, увидев меня, и по-прежнему пытается это скрыть. На нем вновь черная вязаная водолазка.
— Что с вами? — перевел он взор. — Дядя? —удивленно спросил.
Старик отвернул лицо.
Я направилась в его сторону, прихрамывая, с каждым шагом осколки основательно впивались в мою кожу глубже.
Встала рядом со столом для десяти персон и направилась по часовой стрелке, шепча:
— «За сим столом «Уныние» несло начало, с ней рядом «Алчность» надменно восседала, с «Гневом» руки намертво скрестив. Их льстиво «Зависть» сестрами считала. Здесь «Блуд» с «Обжорством» притворно хлеб делили, а верность к жизни голодом морили. За тем столом во мраке зала сестра «Гордыня» пребывала. В обнимку с яростью ночуя, спесиво, чинно торжествуя. Смеются Демоны в тумане мрака. Ведь пир, а на столе награда — тоска, печаль, обман, преграды. И белый флаг проигранной победы трепещет на ветру под куполом отпущенной надежды. Ведь так вы нас рассадили? Только по кругу. Вы и «он». А также в кругу сидели два брата, а «его» место пустовало. Под куполом сидел «он» церкви, которой больше нет.
Глаза Романовского засверкали.
— Помоги ей, — прошептал старик, — хоть какая польза от твоей жизни.
Взяв многозначительную паузу, Герман решил открыть завесу.
— В тот год расцвели мускари. Гадючий лук, его в народе называли. Почему-то сине-фиолетовый, — прошептал Романовский, — она не найдет место раньше отпущенного времени, прежде «он» успеет превратить ее в тень.
— Кажется, я видел вуаль в отражении окна, — произнес старик.