Впервые в жизни я увидела страх в глазах Романовского. Губы его задрожали.
— Не делай этого. Ради всех нас. Ведь Стефан еще...
— Да что вам Стефан? О себе подумайте. Помните, когда я вам рассказала, что упала с огромной высоты. Может быть, в этот день произошло что-то. Потом все повторилось, колодец с острыми кольями, который не поранил спину. Сегодня осколки стекла вонзились в спину, но боли уже нет. Почти нет. Не мучайте меня, расскажите, эти отрывки только злят меня.
Он, снова отводя глаза, смотрел. Словно подсматривал.
— Что? — спросила раздраженно.
— Вот это да, — протянул старик, поднявшись, — вы точно иллюстрации рисовали?
Румянец покрыл светлое лицо Романовского. Он резко взглянул заслезившимися глазами и снова отвел в сторону.
— Кто же мне помог вылезти из колодца? — еще раз спросила я.
— Стефан...
— Но он боится темноты и признался, что сбежал.
— Я не знаю, — замешкался он.
— Кто вас наказал и пролил кровь в наказание за то, что вы прикоснулись к той, к кому не имели права? Кровь на полу, которую я видела на кухне в тот день, в метель. Что это? Вы только могли прикасаться к волосам, расчесывая часами, нарочно. Ваши прикосновения ведь не просты, они имеют способность. Пока «он» вещал из-под купола, мы, словно губки, впитывали информацию, которую невозможно забыть, внушал свои горести и ненависть, словно это наши. Шептал о своих стенаниях, пока девочки бегали по ступенькам, заучивая его мысли. Вверх-вниз, вверх-вниз.
— Давайте остановимся.
— А ваша спаленка была самой маленькой, и там выцарапаны цветы на подоконнике.
— Почему вы скрыли, что видели? — Он распахнул глаза.
— Вы? — улыбнулась я.
— Почему не рассказали? О комнате…
Старик снова присел, задумчиво глядя на наш диалог.
Время словно остановилось, все вокруг приутихло. Я закрыла глаза, чтобы прислушаться к этой дремоте. И почувствовала тепло руки. Его руки.
— Прикоснись, как раньше, — прошептала, не открывая глаз.
Осторожно он коснулся головы и провел по пряди.
— Черррный шелк волос, глаза ррродные — зелень майской листвы и кожа, словно кррровь с молоком... — прошептал Герман, разбудив меня из глубокой спячки.
Словно знакомый невесомый холодок. Резкая искра— и я, девятилетняя, бегу туманным вечером к лугу, передо мной поляна с мускари. Сыч с прискорбным визгом. Я знаю, что в давние времена этими цветами украшали могилы умерших, а птица — предвестник беды. Меня встречает худощавый юноша с янтарными глазами, он что-то шепчет. Он говорит: «Уходи! Уходи в смешанный лес! Пока не поздно. Беги туда, где плачут ивы, шумит береза. А не чахнет вековая ель от срока прожитых лет». А сам убегает в гущу бора. Я наивно бегу за ним, он встает перед вековой елью, я вслед за ним, насобирав целый букет мускари. Поляна с цветами словно преследует меня... разрастаясь щедро... заполняя голые изогнутые тропы.
— Зачем ты собрала их? — спросил он.
— Хочу положить на могилку.
— Цветы — это удел слабых, — прошептал он.
— Нет, цветы — это удел сильных, — закричала обиженно я.
— Ты знаешь, чья могила здесь?
— Знаю, за елью могилка женщины несчастной, она умерла от тоски, — с печалью отвечаю.
— Может, ты знаешь ее?
— Нет...
— Тогда откуда ты знаешь, что она там есть?
— Я знаю это, она громко тоскует, ее печалью дышит бор.
— Как ее зовут?
— Тони Романова.
— Нет, ты ошиблась... — отвернулся он.
Он указал мне рукой и пропустил вперед, мы обошли ель. И там могилка, на надгробном камне имя: Антония Романовская. Внезапно тучи опустились над лесом, могилка состарилась и потрескалась вмиг, все стало растворяться.
— Уходи, забудь это место, твоя душа смертельно опасна для всех, — закричал испуганно юноша. — Забудь это имя. Вернись в город.
— Нет, — прикрикнула. — Нет, я не забуду, — в истерике выдыхаю, — я Тони, Тони Романова!
— Ты не Тони Романова! Ты не Тони Романова! — слышу голос Романовского более отчетливо, и его образ появился передо мной.