— Спроси у них, вот он один из них, куда он пропадал? Он изучал историю этой церкви. Необыкновенной красоты она была. Ослепительно-белоснежная, золото куполов отражало бездонные небеса.
— Все это я видела в виде галлюцинаций, но почему я вижу то, чего не видела воочию, но то, что видела я лично, не помню.
— В этом и твой дар, — заявил Романовский, глядя на меня украдкой воспаленными глазами. — Ты переняла чувства людей, которые никто не узнал бы, ты переносчик эмоций и чувств, как портал воспоминаний, портал грусти и печали. Связь между живыми и не живыми. Значит, мама ушла, не поделившись ни с кем о горестях семьи. Бабушка, на глазах которой затопили церковь и выкорчевали родовой сад, также. Потому что боль от затопленной церкви она не осилила.
— Что дети ее пропали: «Все умрут, и ты. Демоны уже внутри». Что они пострадают и виной тому проклятие... — прошептала я. — Демоны —пороки предков, за которые страдают дети.
Старик с подозрением взглянул, я, замирая на каждом шагу, шла к Романовскому. Медленно протянула руку к нему, приложив ладонь к его спине, и прошептала вкрадчиво:
— Все умрут, и ты. Демоны уже внутри
Спустя долю секунды сквозь его одежду выступили кровью знакомые очертания букв, которые я только что прошептала. Он резко закрыл глаза, глубоко вдохнув, стиснул зубы, сжал кулаки, затем медленно опустился на колени, застонав от боли.
— Чем он это делает? Перьевой ручкой? —спросила я, вытолкав слова, рука моя застыла в невесомости. — Настоящее чудовище. Пусть его проклятие настигнет лишь его, пересекая времена и преграды.
— Остановись, — разозлился он, резко поднялся и схватил меня за горло, оторвав от паркета, поджал губы. — Ты только злишь «его» и приближаешь к себе. «Он» скоро полностью овладеет тобой. — Впервые я видела ярость в этих безмятежных глазах.
Стала задыхаться, но сил вырваться из объятий этого брата Романовского у меня не хватило. Он резко расслабил пальцы, я рухнула на пол, задыхаясь и откашливаясь.
— «Он» точно внутри вас, — прохрипела я. — Одна половина его души в вас, вторая в Стефане, и только ослабшая — в старом уродливом теле восседает под куполом, на самой последней ступени лестницы, где кружат черные вороны.
— Мне просто нельзя тебя касаться! — Романовский отчаянно взглянул на меня и выбежал на улицу.
Старик торопливо помог подняться и усадил на стул отдышаться, остро переживая всепроисходящее.
— Нет, детка, не права ты. Сама же сказала: страдают от грехов предков. В них, как и во мне, кровь почти одна. Кровь, она ведь не вода. Быть проклятыми и владеть даром, как у тебя и остальных девочек, это разные вещи. Пошли, давай уходим. Вставай, — успокаивал он меня. — Не приходи к нему больше, он смирился со своим одиночеством. Пусть и несет эту ношу сам.
Мы вышли во двор, Романовский, скрестив руки, гордо стоял у маленькой ели, закрыв глаза, демонстративно не реагируя на меня.
— Я еще вернусь, — выкрикнула надменно.
Старик тащил меня к выходу, не дав высказаться.
— Это вы, а не Стефан меня таскали под купол и играли на скрипке, — обратилась я к Герману напоследок, пока он демонстративно избегал моего взгляда. — Я и это знаю. Мне не надо помнить, я это и так поняла. Скрипка в чехле валялась среди хлама в вашей комнате. Ваши чувства слишком откровенны, господин Романовский Г. Я. Ваши прикосновения слишком заметны, у них свой почерк, как весенняя прохлада... Ваш пульс уловим и на расстоянии, господин Романовский Г. Я. А взор ваш устремлен мне вслед. Только зачем мне внушать «совет да любовь» с братом, который проклят так же, как и вы? Цветы на подоконнике выцарапали, скучая обо мне?
— Скучая о тебе... — повторил.
— Прекрати трындычать, — оттащил меня, успокаивая, старик. — Не все так сразу. Раскусила ты робкого Германа. Он слишком чуткий. Он — одиночка.
— Скажите, господин Романовский, что вам не дает спать? С ваших слов, бессонница у вас хроническая, не покидал гнев.
— Помалкивай. — Тянув за предплечья, вел старик меня за ворота, пытаясь прикрыть неумолкающий рот рукой.
— Да он чуть не придушил меня. Ваш робкий... — удивленно твердила я, поправляя балахон, который сползал, оголяя плечи.