— Он же мужчина, робость души не уменьшает физическую силу. Он слишком воспитан и чрезмерно долго растил в себе сдержанность, — пояснял старик, еле дыша, передвигая быстро коротенькими ногами по пыльной дороге.
— А как же его раны? Столько лет один наедине с болью.
— А зачем ты вызвала кровь... — разозлился он.
— Вернуться залечить? — Я остановилась и взглянула в сторону его дома.
— А то пущу тебя! Теперь к нему стремишься? Нагородила черт-те что. Сам обработает, слишком долго он один, уж привык... — Старик потянул меня за запястье.
Сумерки опускались на лес. Где-то вдали стрекотали кузнечики. Мы шли по запыленной улице словно прокаженные, я виноватая в своей несдержанности. А старик в своем молчании. Я понимала, он скоро заговорит, надо немного потерпеть.
— Неужто я виноват в страданиях детей моей сестры? — прискорбно причитал он.
— Знаете, в чем ваша вина? Совершая поступки, не вздумайте угодить Всевышнему, ему ваши подачки как милостыня. Помогая кому-то, думайте о себе, о своей душе. Спасли нас, думали, что воздастся? Всевышний сам всех рассудит. Мы — никто. Поставили на кон самых родных. Получите,распишитесь. До свидания, до не скорых встреч! — прошептала и свернула в сторону дороги, зовущей в город.
Старик остановился.
— На тебя теперь надежда, сними проклятия. — Его голос поник. — Куда ты в таком виде?
— Теперь вы рискуете мной ради них... — развела руками.
— Я лишь сказал: верю тебе, верую в твою истину, и пусть она одна против всех. — Он опустил голову и свернул на аллею, которая вела в густые заросли леса, уходящего к березовым рощам.
Несколько раз оглянулась, и купола не было, позади лишь старый домик с черепицей, кованые ворота. И вспомнила тот сон, страшный сон, где кованыеворота преградили мне путь, а я бегала по кладбищу и спотыкалась о памятники и покосившиеся ржавые кресты, а из могил сочилась тьма на свободу. Этот сон меня словно встряхнул. Делиться с кем-либо. Ни за что!
Старик покрывает семью. Братья спасают себя или друг друга. Света хочет власти, а что, если найти остальных девочек? Романовский Герман — что же ты делаешь с моим сознанием. Эта его недосказанность разожгла искры в сердце.
Я завалилась в дом за полночь, еле переводя ногами, добралась до квартиры. Стефана след простыл, словно там и не было никогда. Не ожидала, что он так резко отступит. Долго размышляла над поведением каждого. Довериться кому-то? Никогда! Опыт показал, что в поиске найти истину надо рассказывать лишь видимую половину. Что-то и кто-то внутри меня подсказывал, что нечто более страшное таится в ступеньках этого купола неизвестной церкви, а не часовни, где был Стефан.
Обработала и перевязала ступни, кое-как спину. Спать невозможно было, и как только они столько лет с рваными ранами на спине улыбались. Не зря Романовский носил вязаные жилеты — видимо, они согревали его тело. И боль немного отступала. Как бы жестоко ни звучало, но Стефан слабак, носился со своей болью, рассказывая всем. А Герман… только ненавязчиво потягивал спину…
Я долго планировала дальнейшие действия.
Первым делом купила новое зеркало. Как бы ни было страшно, понимала, что некую связь с «Ним» я могу держать лишь через отражение. Хотя бы в нем я вижу, когда он проникает в разум. Решила навестить Свету и выведать про остальных девочек.
Дождавшись утра, направилась в больницу. Но Светы там не оказалось. Врачи лишь разводили руками, игнорируя мои вопросы. Отступать некуда. Я навестила ее спустя два дня. Когда вошла в палату, она, скрутившись, сидела на койке, глядя в окно. Как мне показалось, исхудала еще больше.
— Света, что с тобой? — Я сделала шаг в ее направлении.
— Не подходи, — выкрикнула она.
Я вздохнула глубоко:
— Что случилось?
— Я страшна в гневе, но это мое любимое состояние... — прошептала она. — В душе моей столько яда, я хочу выплеснуть его, словно кровоточащая рана горит, но он говорит: «Рано, терпи, больно мне и горько… и тебе». Нет сил. Так и хочется выбежать на дорогу, развести руки и дождаться, когда мчащаяся машина выбьет эту гневную горечь.
— На кого ты хочешь выплеснуть яд и гнев?
— На свободных людей, которые счастливо существуют на земле, радуясь мелочам, грозовым облакам, ветру, всему, чему радоваться не суждено, а они и в этом находят прелесть, — пробурчала она. — Это так жалко. Не понимают они предназначения жизни. Они так никчемны.