— А может, и тебе нужно научиться так жить? Наблюдать красоту природы.
В ответ она промолчала.
— Алчность погубила Женю, «он» убивает нас нашими слабостями, которые сам вырастил. Она переступила через всех, предала всех и вся, а жизнь закончила пеплом. Провинилась...
— Она не научилась давать милостыню, она не научилась благосклонности... — прошептала я.
— Ее просто уничтожили.
— Теперь нас шестеро?
— «Блудница», со слов Стефана, Оля, погибла, говорят, выпрыгнула с десятого этажа, не выдержав измены. Я с ее похорон. Герман тоже был. Воспитывала в себе правильность, но стала тем, кем больше всего не хотела. Это все «он», значит, где-то она провинилась. Она была невероятно красива и талантлива, но пороки одержали победу.
— Пойми, у каждого яда есть антидот. Она не научилась любить, — прошептала я.
— А кого ей любить? Ты думаешь, мир совершенен и для каждого обязательно должна иметься половинка, соответствующая его отражению? Или надо заставить любить. Так не бывает! А наблюдать и не получать взаимность еще более непомерная тягость, чем просто не уметь любить.
Я выдохнула, задумавшись.
— «Чревоугодие» Иры погубило ее, она страдает от анорексии четырнадцать лет, вот это будет смерть, нет слов. Она на грани. Герман и у нее был, вчера. Все-то он знает. «Помощничек».
— Чего это «он» разозлился. Ведь чревоугодие —это не наполнение тела пищей, по сути, это заполнение пустоты души из-за непонимания себя, отсутствия диалога с собой, проживая тревоги в себе... — рассуждала я вслух. — Ее-то за что?
— Глупая? Это ее слабость, туда «он» и попадает… Лучше скажи, где ты была месяц? Стефан сказал, ты в лесу потерялась... — сменила резко она тему.
— Заблудилась.
— Заблудилась? Ты? В лесу? Ври, сколько хочешь. Он тебя накажет так же, как и их. Кто следующий, «Гнев», «Гордыня» или «Уныние», а, Тони? Или «Зависть», но Катя притаилась.
— Давай найдем Анну Воронову и вместе решим все раз и навсегда, все решим.
— Смотря чего хочешь ты?
— Свободы от этих галлюцинаций.
Она расхохоталась визгливым смехом, охватившим все отделения. Ее глаза заполнились слезами.
— А Анна хочет любви со своим Стефаном. Но он не приехал к ней в назначенный срок. Где он? Может, ты знаешь? — спросила с подозрением она.
— Нет. Откуда мне знать?!
— Не ври, ты его ревновала, неужели он сменил гордыню на уныние? — сказала она и повернулась спиной ко мне.
— Света, скажи, цветы — это удел слабых? —задала ей вопрос, зная, что ей нечего ответить.
— Да! — резко ответила она спонтанно.
— Нет, Света! Цветы — это удел сильных.
— Бредни Романовского... — прошептала она недовольно, натянув одеяло на посиневшие, словно покрытые мрамором ноги.
— Вот тебя похитили как? Ты пришла на зов своих грехов и пороков, восседавших глубоко внутри тебя. А я пришла на зов цветов, зовущих на помощь обездоленных. Они расцвели осенью, хотя их время — конец марта. Кому-то понадобилась моя помощь... — утвердила я.
— Ты тоже пропала осенью. Четверо зимой и весной. Анна Воронова. Она тоже видела цветы, но расцветшие в свое время. Ты пришла на зов раньше. А ее гордыня удерживала. Ты в печали гулявшая по окраинам леса... Что тебя так мучило с детства? — вдруг повернулась она.
— В девять лет знойным июлем того года я залезла на старый орешник. Хотелось подняться выше и взглянуть на все с высоты, а еще побыть наедине с природой. Я рвалась на самый верх. Углубления в коре словно шептали и помогали карабкаться к небу, я так расслабилась, доверилась силе природы, но внезапно руки мои соскользнули, и я сорвалась и рухнула с пятиметровой высоты на гравий, из которого щедро росли крапивинки. Острые камушки впились в мою хрупкую спину. Я так испугалась, что родители из-за этого огорчатся. Но не пострадала. Ноги мои шевелились. Что-то произошло со мной в тот день. Сознание пострадало больше, чем тело. Я словно стала ценить чувства других, переживать за них. Хотела отдалиться, уединиться, чтобы не причинить никому беспокойства. Мне становилось одиноко среди других, наглых и жадных, завистливых детей, требующих от родителей внимания, еды, денег, игрушек, закатывающих истерики из-за прихотей... А я ничего не хотела, лишь бы у них было все хорошо. Частенько уходила гулять к лесу, чувствовала, что там мою грусть разделяют деревья и птицы. Крик забирает небо, впитывает. Пару раз,дойдя до середины перелеска, замечала, меня магнитом тянула голубая ель в самой глуши. Но я, пугаясь чего-то, убегала. Я не видела ее воочию, но представляла, закрыв глаза, она будто звала.