— Кто угодно, только не ты, — прошептала про себя, глубоко вздохнув, схватившись за металлические прутья.
Словно ярость накрыла с головой, срочно нужно было его встретить. Поговорить, поругаться, договорить недосказанности. Посмотреть… осязать присутствие. Я почувствовала себя обнаженной, голодной, умирающей от жажды.
Полностью опустошенная направилась домой. Все вокруг казалось холодным и чужим. Город погасших огней погрузился в осенний мрак, люди совсем не выходили на улицы, дороги опустели. Чего же ожидают омраченные лица печальных людей? Они, словно не ведая о силе даты, интуитивно ждали чего-то.
Днями стояла у окна, скрестив руки, шепча:
— Что же будет... Что же будет...
Глаза застывали, глядя на пустующие серые улицы, которые просеивал каплями ленивый дождь. И только стоило мне закрыть их, ель высоченная, взвывая, манила в глушь бора.
Морально я готовилась к зеркальной дате, до которой оставалось три дня. Мурашки покрывали тело с каждой мыслью приближающейся даты, я не знала, что будет? Возможно, откроются врата и оттуда выскочит черт из табакерки и начнет сжигать всех и вся. Возможно, появится темная душа, которая по очереди будет вселяться во всех слабых и истощать их до смерти. А возможно, ничего и нет. А я всего лишь психопатка, как и Света, свихнулась после похищения, и эти глюки, возможно, стресс из-за увиденного там ужаса.
Утро одиннадцатого ноября разбудило меня в кошмаре. Снова очнулась во мраке, и глаза мои ничего не видели, и кричать я не могла: голос пропал. И эта боль — ощущать горе других, пропускать через себя. Держа горечь страха внутри, я ощупью обошла квартиру, держась за стены, остановилась в коридоре, всхлипывая, глубоко вздохнула и открыла глаза. Зрение вернулось. Торопливо надела плащ, обвязалась сине-фиолетовым шарфом, который приобрела по этому случаю, и направилась в лес.
Часы я провела, прогуливаясь по окрестностям, но ни одной поляны, где почувствовала бы что-то непонятное или крадущееся за спиной, ничего не было.
Начало смеркаться, наконец вышла к сосновому бору. Тихо, только ветер проскальзывает сквозь колючие иголки деревьев и ударяет в лицо. Закрыла глаза, чтобы прислушаться к шороху, который раздается из далекой глуши, и внезапно резкий визг оглушил меня. Открыла глаза, осмотрелась, всестремительно закружилось вокруг, кто-то похлопал по плечу, я обернулась, и хлесткая пощечина от Светы, в глазах которой отражалось сияние синих ускользающих глаз. Я отлетела минимум на два метра, в глазах все потемнело, взяв себя в руки, не торопясь, поднялась. Она стала ходить кругами.
— Выросла, добралась-таки, — расхохоталась она. — А где же твои цветы? Не расцвели? Дура, — цинично повторяла.
— То есть ты знаешь все и всегда помнила о месте?
— Зачем ты здесь? Вопросы задаю я, — разозлилась она.
Я отошла на пару шагов и замолчала. Участились шаги невидимых людей, которые проходили мимо, касаясь лишь своим теплом. Глядя на Свету, я поняла, она не чувствует их, не замечает их, как и они ее. Да и меня тоже. Их земной путь был окончен, они не спеша двигались в сторону бора.
— Куда ты смотришь? — оглядывалась Света.
— Замолчи, не время... — Указательным пальцем я коснулась к губам, чтобы она молчала.
— Не говори так, словно знаешь меня, — возмутилась она.
— Закрой рот, — сказала я, прикрыв ее рот ладонью, оттащила в сторону, позволив всем пройти, не стоя на пути.
Я услышала шорох, словно кто-то что-то звонкое волочил по сухой траве. Медленно повернула голову. И прямо сквозь меня прошла полупрозрачная девушка. Очень красивая, она была еще не мертва, но уже и не жива. К подолу ее платья были прицеплены жестяные банки, тянущиеся шлейфом, она шла не торопясь, опустив голову, и гремела ими, нарушая тишину. Из ее спины кровоточащими буквами показалось слово: «Алчность». Это Женя. Я проводила ее взглядом до тех пор, пока она не затерялась среди вековых деревьев, глядя на бесконечно рассаженные стволы.
Минутой позже появилась не менее яркая девушка с длинными черными волосами и выцарапанным словом: «Чревоугодие», и ее прибрал.
Женщина, которую я видела у Стефана, спина ее источала кровавое слово: «Прелюбодеяние». Подол и ее платья увешан жестяными ржавыми банками, как у остальных. Они шли словно на зов, шепча и сожалея о прожитом. Все их несбывшиеся мечты и надежды отражались в обреченных взглядах.