– Ты это про меня?
– Про всех. Про твоего дядю. Про себя… Я выбрал долг вместо семьи, – Ал помрачнел ещё больше, и слова снова начали застревать у него в горле, – Теперь мне кажется, что я убил их своими руками.
– Ты бы хотел сделать другой выбор?
– Я бы хотел не выбирать. Если бы я все бросил и пошел спасать семью, погибло бы куда больше людей. Я просто не смог так поступить. А Эдан смог…
Последняя фраза была брошена так странно. Практически с завистью.
– О чем ты говоришь? – не поняла девушка.
– Сержант Денари нарушил мой приказ и не вернулся из штаба. Мне следовало бы его арестовать, а не укладывать в гостевой комнате. – а вот это звучало уже жестче.
– Сделаешь это?
– Я ещё не решил. Это последнее, о чем я хочу сейчас думать. – Ал был выжат, опустошен, – Мне бы просто поспать нормально. Хоть раз. Но я закрываю глаза и вижу мертвые лица. – лейтенант стал похож на большую сгорбленную птицу, – Трактирщика, соседского мальчишку, который в моем имени букву «Р» не выговаривал. Служанку господина Эббета, которая каждое утро возвращалась с рынка мимо моей калитки. Я вижу своего дядю, лежащего на ковре. Кузину в луже крови… И проклятого алого урода, лишившего их жизней.
Холодная злость плескалась внутри лейтенанта Амриса, она заполняла его пустоту. Слова начинали сочиться ненавистью всё больше. Он говорил о невинных жертвах. О тех, кого алые гнали по улицам словно скот. На бойню. О тех, кого жгли заживо в собственных домах и калечили так, что лучше бы убивали. О детях, лишившихся родителей, о разрушенных жизнях и надеждах. В чем они были виноваты? За что их так страшно наказывали?
Ему было больно. И он этой болью делился. Не кричал о ней, а просто говорил. Тихо, скрипя зубами и выдавливая из себя каждое слово. Говорил тому, кто был готов слушать. Кто, как ему казалось, мог понять.
И Роксана понимала, как никто другой. Алый Орден был для нее проклятьем. Болезнью, лишившей её всего. И выбором, который она сделала, принеся в жертву мести и себя, и сотни загубленных её руками жизней. Она была всем тем, что лейтенант так горько ненавидел. Всем тем, что ненавидела она сама.
– Кем надо быть, чтоб сотворить такое? – продолжал Ал, – Упиваться чужими страданиями, проливать реки крови. И ради чего? Ради власти? Новой страны на углях и руинах? Да даже этим нельзя оправдать такие зверства. А ведь алые живут с этим спокойно. Улыбаются, смеются, сидят в трактирах, как будто, так и надо. Может беседуют, как мы сейчас. И им плевать, скольких они лишили жизни. Плевать кем были эти люди. А они были моей семьей. – на глазах офицера заблестела скупая влага, голос почти надломился, – Я их любил. Ещё вчера мы отмечали день рождения Элины, сидели за одним столом. Ей ведь исполнилось всего 16. А уже завтра я буду зажигать могильный костер.
Роксана слушала его, и каждое новое слово расползалось под кожей раскаленной сталью. Было больно. Почти невыносимо. Ал не обвинял её, но она всё равно это отчетливо слышала. В своей голове. А перед глазами разверзалась разделяющая их двоих бездонная пропасть. И мост над ней. Красивый, но ненастоящий. Такой же, как и Рея, которой лейтенант изливал свою душу.
И эта маска трещала, не выдерживая напора его правды и её лжи. Под ней корчилась и сжимаясь в комок, настоящая Тень. Та, что «убила» Пину и та, что «отравляла» всех вокруг себя.
«Остановись. Прошу!» – молила она про себя, чувствуя, как всё, что она пыталась подавить ещё со вчерашнего дня, поднимается комом к горлу, – «Я больше этого не вынесу!»
– Я не прощу их. Никогда. – помощник Ровена сдавливал кулак больной руки до белых костяшек, – Убил бы собственными руками. Всех! Каждого!
И маска Реи не выдержала, треснула. На миг, но этого хватило. Тень прорвалась наружу.
Она взяла обоими руками Ала за лицо и, глядя в его полубезумные глаза, произнесла вдруг то, чего не собиралась. Она толкнула его в пропасть вслед за собой:
– Так сделай это! Пускай заплатят!
Утром следующего дня Вертольд почти опустел. На притихших улицах остались лишь голодные кошки да немногочисленные стражники, назначенные Ровеном. Сегодня выйти за ворота позволялось всем, кто этого хотел. Нестройная толпа людей, идущих к свежему погосту, тянулась аж до самого горизонта. По земле стелился легкий белесый туман, тусклый шар солнца неспешно поднимался над рекой и холмами. На примятой траве блестела роса, оставляя сырые следы на ботинках Роксаны.
Гент шел молча, держа на руках маленького сонного сына. Голова Одрика то и дело падала отцу на плечо, густые ресницы подрагивали на прикрытых веках. Мелия, одетая в чужое не по росту большое платьице вяло плелась рядом, держась маленькой ручкой за край отцовской рубашки. И в отличие от Гента не спускала глаз с Роксаны.