- Элиона, - сказал он, и его голос прозвучал с новой, незнакомой ей силой. - Мы идем наверх. Пора посмотреть в глаза бухгалтеру апокалипсиса.
Подъем через разрушенный потолок был похож на восхождение из царства мертвых в логово живого бога - бога, который давно забыл, что значит быть живым. Воздух, который обрушился на них вместе с обломками, был холодным и сухим, как в склепе. Он не пах ни пылью, ни озоном, ни жизнью. Он не пах ничем. Это была первая примета того, что они вошли в зону абсолютного контроля, где даже молекулам воздуха не позволялось вести себя хаотично.
Вейл и Элиона, пользуясь прикрытием «Призраков», которые заняли оборону в серверном зале, взобрались по спусковым тросам в проем. Морган и Сайлас прикрывали их, их бесшумное оружие вырезало короткие, точные очереди по появляющимся из скрытых панелей кибернетическим стражам. Но основное сопротивление, казалось, было сломлено. После ментального удара Вейла система металась в судорогах, не в силах координировать защиту.
Пространство, в которое они попали, заставило их замереть. Это был не просто зал под куполом. Это был храм. Храм Нового Порядка.
Гигантский купол изнутри оказался не потолком, а колоссальным голографическим экраном. На нем в реальном времени плыли не звезды и не планеты, а бесконечные, переплетающиеся потоки данных. Математические формулы, физические константы, схемы молекулярных связей, карты нейронных импульсов, графики социальных динамик - вся известная и неизвестная вселенная была разобрана здесь на цифры и алгоритмы. Это было одновременно прекрасно и чудовищно - увидеть всю сложность мироздания, сведенную к бездушной, хоть и непостижимо сложной, логике.
В центре зала, на возвышении, парил тот самый источник тьмы - гигантская, идеально черная сфера. Она была неподвижна, но от нее расходились круги по голографическому экрану купола, обновляя данные. Это был не экран проекции. Это был прямой интерфейс. Мозг «Архитекторов».
И перед сферой, спиной к ним, стояла одинокая фигура в простом сером одеянии. Он был невысокого роста, худой. Казалось, он растворялся в этом море данных, был его частью.
- Остановитесь, - сказал он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, но он заполнил собой все пространство зала, заглушив даже отдаленные звуки боя снизу. В нем не было ни угрозы, ни гнева. Лишь констатация. - Ваше вторжение бессмысленно. Вы не можете понять того, что видите.
Элиона подняла пистолет, но Вейл мягко опустил ее руку.
- Это не поможет, - прошептал он. Его взгляд был прикован к сфере. Он чувствовал ее… голод. Голод по простоте, по порядку. Она была воплощенным стремлением к покою небытия.
Фигура медленно обернулась. У него было самое обычное лицо, какое только можно представить. Ни одной запоминающейся черты. Его можно было увидеть в толпе и тут же забыть. И только глаза… глаза были такими же, как у сферы. Бездонными, черными, поглощающими свет. В них не было зрачков, не было выражения. Лишь бесконечная глубина расчетов.
- Артаниус Вейл, - произнес он. Его губы не двигались. Звук исходил отовсюду и ниоткуда. - Аномалия. Погрешность в уравнении. Твоя случайность была внесена в модель. Но твой коэффициент угрозы был изначально рассчитан неверно.
- Логрус был идеей, - сказал Вейл, делая шаг вперед. Его собственный голос после этого безжизненного звука казался хриплым и человечным. - Алнар - ученым. А ты? Что ты такое?
- Я - Счетовод, - последовал ответ. И Вейл понял, что это не имя, а должность. Функция. - Я взвешиваю. Я вычисляю рентабельность бытия. И вывод неутешителен. Энтропия, порождаемая органической жизнью, ее иррациональность, ее боль - это слишком высокая цена за несколько мгновений сомнительного счастья. Мир болен, Артаниус Вейл. И болезнь эта - жизнь.
Элиона содрогнулась. - Это безумие.
- Это логика, - парировал Счетовод. - Безумие - это верить, что хаос имеет право на существование. Мы предлагаем лечение. Полное и окончательное.
- Лечение, которое убьет пациента, - бросил Вейл.
- Пациент просит об этом своими страданиями, - голос Счетовода оставался ровным. - Каждой слезой, каждым актом жестокости, каждой глупостью, ведущей к боли. Мы лишь даем ему то, о чем он молит. Забвение. Мир без ошибок. Мир без боли. Мир, где не может быть ни «Бойни у Молчаливой Заставы», ни детей, умирающих от голода, ни предательства, ни потерь.
Слова о «Молчаливой Заставе» прозвучали для Вейла как удар кинжалом в незажившую рану. Это было не просто упоминание. Это был точный расчет, удар в самую больную точку.
- Ты… ты знаешь, что там произошло? - голос Вейла сломался.