- Мы знаем все, что можно вычислить, - ответил Счетовод. - Твое подразделение было экспериментом. Первой попыткой создать стабильных, контролируемых носителей магии. Но вы оказались слишком… живыми. Слишком непредсказуемыми. Инцидент был признан неудачным, но ценным с точки зрения полученных данных. Данных, которые привели нас к текущей, более совершенной методологии.
Вейл стоял, не в силах пошевелиться. Вся его жизнь, вся его боль, гибель его друзей - все это было всего лишь «неудачным экспериментом» в чьих-то расчетах. Его ярость была настолько всепоглощающей, что даже его тишина взревела.
- Успокойся, Вейл, - тихо сказала Элиона, кладя руку ему на спину. - Это то, чего он хочет. Вывести тебя из равновесия.
- Верно, инспектор Вантар, - Счетовод повернул к ней свои бездонные глаза. - Но мотивация вашего спутника уже внесена в модель. Его ярость предсказуема. Как и ваша попытка его успокоить. Вы - переменные в детерминированной системе. Ваши действия не имеют значения.
Вейл закрыл глаза. Он тонул. В ярости, в боли, в воспоминаниях «Молчаливой Заставы». Он снова видел лица своих солдат. Слышал их крики. Чувствовал ту необъяснимую, чудовищную магию, что обратила их друг против друга, заставила их руки поднимать оружие против братьев. И над всем этим - холодное, наблюдающее присутствие. Присутствие, которое сейчас стояло перед ним.
Его тишина, его дар, кричали о мести. Он мог попытаться разорвать этого Счетовода на части, как он сделал с призраками в прошлом. Он мог обрушить на него всю боль, которую тот считал излишней.
Но он вспомнил резервуар. Вспомнил, что сила «Архитекторов» была в их природе. В их логике. Прямое противостояние лишь подтверждало их правоту.
Он сделал глубокий вдох и выдохнул ярость. Он позволил боли быть, но не позволил ей управлять собой.
- Ты ошибся, - тихо сказал Вейл, открывая глаза. В них не было ни ярости, ни отчаяния. Лишь спокойная, бездонная печаль. - Ты сказал, что наша боль - это молитва о забвении. Но ты не понял самой сути молитвы.
Он посмотрел на Счетовода, и на этот раз его взгляд был не оружием, а… приглашением. Приглашением увидеть.
- Молитва - это всегда диалог, - продолжал Вейл. - Диалог с чем-то большим, с чем-то, что может услышать. Мы молимся не потому, что хотим конца. Мы молимся потому, что верим в возможность чуда. В возможность того, что боль имеет смысл. Что она может быть искуплена, преображена. Мы плачем не потому, что хотим тишины. Мы плачем, потому что нам не все равно. Потому что мы любим. А любовь… - он на мгновение замолчал, и его взгляд встретился с взглядом Элионы, - …любовь - это самый хаотичный, самый нелогичный и самый мощный алгоритм из всех существующих. Его нельзя просчитать. В него можно только верить.
Счетовод стоял неподвижно. Данные на куполе продолжали плыть. Но что-то изменилось. В их безупречном потоке появилась рябь. Микроскопические колебания.
- Вера - это погрешность, вызванная недостатком данных, - произнес Счетовод, но в его голосе впервые появилась… не уверенность. Неуверенность?
- Нет, - покачал головой Вейл. - Вера - это данные, которые еще не обработала твоя машина. Данные из будущего. Данные о том, что даже из самой ужасной боли может родиться что-то прекрасное. Ты говоришь о моих потерях. Но ты не видишь, что родилось из них. Ты не видишь, что я здесь. Стою перед тобой. Не сломленный. А хранящий. Хранящий память о них. И эта память - не молитва о забвении. Это обещание помнить. Обещание жить. За них.
Он протянул руку, не к Счетоводу, а к черной сфере.
- Ты хочешь взвесить бытие? Взвесь это. Взвесь цену одного акта прощения после годов ненависти. Взвесь силу одной улыбки, рожденной в кромешной тьме. Взвесь надежду, которая появляется, когда ее уже ничто не предвещало. Сможет ли твой алгоритм рассчитать это?
Черная сфера дрогнула. Ее идеальная поверхность исказилась, пошли рябью. Голографические данные на куполе взорвались каскадом противоречий. Формулы начинали опровергать сами себя. Графики рвались в бессмысленных пиках.
Счетовод схватился за голову. Его обычное лицо исказилось гримасой невыразимой муки.
- Прекрати… - его голос, наконец, сорвался на крик. Крик существа, чья картина мира трескалась по швам. - Это… это не данные! Это шум! Помехи!
- Это не помехи, - сказал Вейл, и его голос обрел нечеловеческую мощь, мощь самого бытия, говорящего через него. - Это музыка. И ты просто научился слышать в ней только диссонанс. Но даже диссонанс - часть гармонии.
Сфера пульсировала, извергая всплески чистой, неструктурированной информации. Счетовод отступил, споткнулся и упал на колени. Он смотрел на Вейла, и в его бездонных глазах, впервые за долгие годы, может быть, столетия, появилась искра. Искра чего-то ужасного и нового. Осознания.