— Садись сюда, — мягко повторяю я, указывая на кровать, стоящую в центре комнаты. Каждый его шаг неуверенный и шаткий, но в конце концов он делает то, что я ему сказала.
Его взгляд снова и снова возвращается к руке, кровь тонкими струйками стекает по его пальцам и на пол. Он кажется побеждённым, как человек, который только что осознал, насколько глубоко он погрузился в своих собственных демонов.
Чтобы помочь ему, я достаю из ванной аптечку. Мысли в моей голове кружатся в диком беспорядке. Алкоголь разрушил его фасад, и то, что осталось, это не только гнев, но и глубокая боль. Вернувшись в свою комнату, я опускаюсь перед ним на колени. Хотя я знаю, что у него мало доступа к рациональным мыслям, я стараюсь относиться к нему с сочувствием.
— Я уберу осколки стекла, — тихо говорю я. — Это может быть немного больно, но это нужно сделать. — Он молча кивает, видимо, даже не замечаю рану должным образом.
Дрожащими пальцами я вытаскиваю осколки из его кожи, которые падают на пол. Каждое моё движение осторожное, я чувствую сопротивление, оставшееся в его теле. Его мучает не только физическая боль.
Время от времени он издаёт шипение.
— Ты ничего не знаешь обо мне, — внезапно бормочет он. Его слова приглушены, но я слышу в них глубокую печаль.
— Расскажи мне, что происходит, — спокойно отвечаю я. — Тебе не обязательно нести всё это в одиночку. — Итан насмешливо приподнимает уголки рта, из него вырывается холодный, пустой смех.
— Ты не понимаешь... Никто не понимает… Он... Он умер. Мой брат. И это твоя грёбаная компания отняла его у меня, Златовласка.
От его признания моё сердце забилось быстрее.
— Мне жаль, что тебе пришлось через всё это пройти. — Его плечи опускаются ещё ниже, и он выглядит убитый горем. Агрессивный фасад, неудержимая ярость — всё это рушится, и остаётся человек, у которого больше нет семьи.
— Он был всем, что у меня было, — бормочет он. — А теперь он умер... и у меня ничего не осталось.
Страдания, которые он сейчас испытывает, намного глубже, чем рана, которую я лечу. Я ничего не говорю, просто позволяю ему продолжать говорить, потому что знаю, что это то, что ему нужно сейчас.
— Дело не только в твоём брате, Итан, — наконец мягко говорю я. — Я знаю, каково это. — Мои слова прерываются, потому что я думаю о своей матери, которая становится всё слабее и слабее. — Это съедает нас, но это также делает нас такими, какие мы есть.
На мгновение мы смотрим друг на друга, и в его глазах появляется понимание. Молчаливое, бессловесное согласие с тем, что мы оба по-разному повреждены. Его рот открывается, потом снова закрывается, не в силах подобрать слов.
Я накладываю повязку на его руку, но знаю, что настоящее заживление займёт гораздо больше времени.
— Пока этого будет достаточно, — говорю я, отстраняясь от него. — Ты должен перестать причинять себе боль.
Два человека, которые потерялись в своём отчаянии, соединены уязвимостью, которую они не могут отрицать. Осколки стекла удалены, но настоящая рана гораздо глубже — в нём, в его сердце, и теперь я понимаю это яснее, чем когда-либо.
— Всё, к чему я прикасаюсь, ломается, — бормочет он, больше обращаясь к себе. Впервые я вижу его уже не просто в роли человека, который преследует меня, или непредсказуемого врага, который превращает мою жизнь в ад, но и как человека, попавшего в ловушку в своей собственной глубокой яме. Я понимаю, как сильно его мучает его прошлое.
— Иногда ломается не то, к чему мы прикасаемся, а то, от чего мы не можем отказаться, — тихо говорю я, осознавая правду в своих словах.
Я сейчас залечиваю не только его раны, но и свои.
Мои пальцы нежно скользят по его руке. Итан поднимает голову, и мы смотрим друг на друга, на этот раз я осознаю только боль. Настоящую, глубокую боль.
Он медленно снимает тяжёлую броню, которую создал. Воздух стал более плотным, не от опасности, а от странной связи, которую я никогда не могла себе представить.
— Мой брат... — наконец произносит он, слова вырываются с трудом.
— Я понимаю. — Его лоб в глубоких морщинах, по-видимому, неспособный полностью осмыслить мои слова.
— Что ты можешь понять, Златовласка? — Его голос звучит грубо, однако реакция из него исчезла. Это честный вопрос.
Вздохнув, я откладываю перевязочный материал в сторону и ненадолго рассматриваю свои собственные руки.
— Я понимаю, как это — потерять того, кого любишь, — говорю я, думая о своей маме. — Моя мама … Она становится всё слабее и слабее, и я ничего не могу с этим поделать. Я отчаянно ищу лекарство… кроме того, есть ещё компания. Наследие Гарри, без которого я не смогла бы приступить к этому исследованию. Иногда кажется, что всё разваливается. — Мой голос становится тише, чем больше я говорю. — Это бремя, которое я постоянно ношу с собой. — На самом деле я не хочу раскрывать себя, или, может быть, наоборот?