Серьёзно? Или он просто слишком сильно любит свою игру?
— Тогда, зачем ты был у него? — На мгновение в его глазах появляется что-то, что трудно истолковать. Каким-то образом он борется с самим собой.
— После того, как он ударил тебя, я хотел наказать его. Но потом я увидел его и понял, кто он такой и план изменился.
Его голос спокоен, и в его глазах я замечаю что-то ещё — смесь гнева и решимости.
Шокированная, чтобы что-то сказать, я просто киваю.
— Ты не всё о нём знаешь, — тихо говорит он. Меня охватывает чувство, что он сейчас вытащит на свет правду, которая мне не понравится.
— Он не просто замешан в преступных махинациях компании, — продолжает Итан. — Он сделал себе имя в подполье.
Я смотрю на него, не в силах сразу осмыслить то, что он сказал.
— Что … Что ты имеешь в виду? — На самом деле я даже не хочу этого знать.
Итан делает короткую паузу, давая мне время осознать всю тяжесть происходящего.
— Твой отец вращается в наихудших кругах. Торговля людьми, торговля органами, его влияние ощущается везде.
Мне становится плохо. Мой желудок сжимается, и на мгновение я теряю равновесие под ногами.
— Нет... — шепчу я, но знаю, что это правда. Спокойствие Итана не оставляет места для сомнений.
— Я ведь рассказывал тебе, как он получил моего брата. И именно в тот день я узнал его, поэтому я смирился с этим и притворился, что ты мешаешь в компании. Кем бы я ни был для него. Для тебя я всё ещё я.
Моя голова дымится от всех этих выводов.
Я не хочу в это верить, но правда уже давно проникла в самое сердце. Мой отец не просто предатель — он чудовище. И он был готов убить меня, чтобы продолжить свои дела.
Одна часть меня хочет кричать, другая просто ломается.
— Теперь ты всё знаешь, — говорит он, и в его словах есть мрачная окончательность. — Вопрос в том, что ты собираешься сейчас делать? — Всё, что я когда-либо думала о своём отце, было ложью. Гнев, который пылал во мне, теперь сменяется чем-то более глубоким — решимостью, которая полностью овладевает мной.
— Я остановлю его, — наконец твёрдо говорю я, хотя моё сердце трепещет от горя. — Или сделаю всё возможное, чтобы остановить его.
Итан кивает, и я замечаю искру признательности, он знает, что я говорю серьёзно.
— Ты спросил меня, на чьей я стороне. На своей. Но мы можем вместе бороться за одну и ту же цель.
Внезапно его губы требовательно ложатся на мои. Поцелуй — это пламя ада, и, кажется, оно обжигает меня.
Его язык просит разрешения, и я предоставляю его ему.
Итан убирает мои руки, которые я проворно кладу ему на шею. Он отстраняется от меня только для того, чтобы след от поцелуев прошёл по моей щеке, затем по шее и добрался до декольте.
— Раздевайся, — выдыхает он. — Сейчас, немедленно. Я хочу погрузиться в тебя.
Без дальнейших колебаний я отталкиваю его от себя, вхожу в дом и следую его указаниям. Потому что мне это тоже нужно, больше, чем я когда-либо ожидала.
ГЛАВА 27
«Держись, даже самая тёмная ночь в какой-то момент уступает место свету.»
АЙЛИН
Сознание медленно возвращается, моя голова пульсирует, как под ударами невидимого молота. Всё вокруг меня размыто. Несмотря на то, что я моргаю, изображение остаётся искажённым.
Что случилось? Что-то не так.
Мои руки не слушаются меня. Тяжёлые верёвки удерживают меня, и я вдруг понимаю: я связана. Моё дыхание сбивается. Паника медленно ползёт по моей спине, пока я пытаюсь пошевелить руками — никаких шансов.
Возникает чувство беспокойства, потому что мои ноги привязаны к ножкам стула.
Итан? Нет, этого не может быть.
Последнее, что я помню, это то, что мы вместе входили туда, где Итан брал меня несколько раз. После этого я обессиленно обмякла в его объятиях.
Что же произошло потом?
Моё сердце колотится, и всё во мне, кажется, работает с задержкой.
Постепенно я узнаю комнату.
Это мой кабинет — мой собственный кабинет. В доме, который должен был стать моим убежищем. Стол, за которым я столько раз сидела и работала, стоит передо мной, как барьер, грозный и тяжёлый. Острая боль пронзает мою голову, и воспоминания возвращаются…
Удар. Кто-то сбил меня с ног. Но кто и как?
Когда я открываю глаза, я вижу его — своего отца. Он стоит прямо передо мной, как будто всё здесь принадлежит ему. Никаких колебаний, никаких угрызений совести — только железная решимость.