Это очень робко, но она кивает.
ГЛАВА 29
«Она бы гордилась тобой больше, чем ты когда-либо могла себе представить.»
АЙЛИН
Несколько дней спустя я сижу за длинным столом в офисе похоронного бюро, мои руки скрещены, а глаза смотрят на лист бумаги передо мной, покрытый заметками о церемонии.
Женщина напротив меня говорит спокойно, её голос мягкий и профессиональный, но её слова каким-то образом расплываются в моей голове. Пожилая женщина, которая представилась мне как Роуз, рассказывает мне о выборе музыки, порядке выступлений и обо всём, что нужно организовать.
Всё, что я действительно ощущаю, — это тишину внутри себя, которая постоянно напоминает мне, что это действительно происходит здесь — моей мамы на самом деле больше нет.
Как можно так трезво планировать расставание с самым важным человеком в своей жизни? Любое решение кажется неправильным. Механический.
Моя мама мертва.
Слова звучат в моей голове, но они ещё не реальны. Часть меня окутана густым туманом, неспособная по-настоящему осознать тяжесть этой потери. Так долго я надеялась, что у нас будет больше времени, и она каким-то образом справится с этим. Болезнь постепенно забирала её у меня, пока не осталась лишь тенью женщины, которой я когда-то так восхищалась.
Передо мной лежит буклет с цветочными композициями, и я смотрю на красочные картинки, осматривая различные цветы.
В тот же миг я узнаю их: пионы. Её любимые цветы. Решение ясно.
Там должны быть пионы — повсюду.
Моей маме нравились их нежные лепестки, то, как они мгновенно наполняли своей красотой любую комнату. Она всегда стояла на коленях в саду по утрам, осторожно проводя руками по ним:
— Они мои маленькие бойцы, — говорила она, улыбаясь. — Они очень красиво цветут даже после суровой зимы. — Мысль о том, что пионы теперь должны украшать её могилу, горько-сладка.
— Пионы, — решительно отвечаю я. — Всё должно быть украшено ими.
Женщина записывает эту информацию для себя, и я наблюдаю, как она водит ручкой по бумаге. Мимолётный проблеск утешения охватывает меня. Цветы, которые всегда казались такими живыми в её руках, будут сопровождать её в последний путь.
Может быть, мама это почувствует, каким-то образом.
— Как уже говорилось по телефону, похороны должны остаться в секрете, я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал обо всём этом. — Мой испытующий взгляд останавливается на Роуз передо мной, которая смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Я поняла, но...
— Никаких «но»! Это не будет доведено до сведения общественности. Мою мать достойно похоронят в небольшом кругу, и я прошу, чтобы это осталось между нами, — быстрым движением я достаю из кармана конверт и проталкиваю его через стол. Она быстро смотрит на меня, прочищает горло и кладёт его между своими документами.
— Ну хорошо, тогда нам всё же следует выбрать надгробие. — И тут мне приходит неожиданная мысль.... Мысль о том, что фамилия моего отца должна быть на её надгробии, невыносима. Нет. Этот подонок предал мою мать, оставил её одну. Его существование никогда не должно быть объединено с её существованием, даже после смерти.
— Я хочу, чтобы на нём была девичья фамилия моей матери, — твёрдо говорю я. Так и должно быть. Имя было её до того, как она была запятнана им. Это мой последний способ избавить её от всего, что он с ней сделал. Пусть моя мама покоится с миром, без теней, которые он отбрасывал на всю нашу жизнь.
Всего так много, что я хочу сказать и сделать, но в этот момент всё, что я действительно чувствую, — это бесконечную пустоту. И все же... маленькую искорку решимости. Я позабочусь о том, чтобы последние воспоминания о маме были нетронутыми и чистыми, свободными от всей лжи и боли, которые он ей оставил.
В день её похорон я стою перед зеркалом и поправляю волосы, собирая их в простой пучок, как любила моя мама — элегантно и сдержанно. Я осторожно делаю последний штрих на веках, рисуя линию, которая должна очерчивать мои глаза и сохранять самообладание. Это событие тяжелее, чем всё, что я когда-либо переживала.
Прощание — окончательное и бесповоротное.
Я смотрю на своё платье-футляр и разглаживаю ткань обеими руками, чтобы разгладить складки. Она чёрное, без всего, и обтягивает меня, как вторая кожа. Просто и без украшений, оно заканчивается чуть выше моих колен. Длинные рукава и скромный вырез придают мне элегантность, которую так любила моя мама.