«Здесь у меня мама и папа похоронены, — говорил он в ответ на почему вернулся. — Прикипел я тут. Да и не люблю я все эти косоглазые прибамбасы…»
Это был бойкий старичок и — в тех редких случаях, когда выходил в зал — весьма словоохотливый. «Я ведь чебуречную хотел открыть, — как бы извинялся он за сервис. — Мне очень нравилась чебуречная, в Москве, на Колхозной площади. Как теперь называется Колхозная? А-а! Мне Колхозная очень нравилась…. Но в японском центре поддержки соотечественников сказали, что надо продвигать японскую культуру. Короче, денег дадут только на национальный ресторан. „А у меня мама русская, — сказал я. — Вот и будет национальная чебуречная“. Но этот желтолицый так на меня посмотрел, что я понял — лучше помалкивать».
«Вот и кормлю вас дохлой рыбой, простите меня, грешного…» — хотел добавить Тофуи, но под укоризненным взглядом официантки замолкал.
Эразм вернулся на остров поседевшим и отягощённым смешными знаниями. Он, будучи совершенно трезвым, утверждал, что прочёл на зоне всю историю философии, которая была в лагерной библиотеке. Он ещё много чего утверждал, оголтелой лжи или правды, Тофуи по привычке щурил узкие глаза, но он постарел, ему было лень гнаться за мерцающим светом Эразма.
В кафе негромко пел голос Шклярского.
— Здравствуйте, Павел! — приветствовал его Каторжанин. — Напомните мне, вы ведь по профессии землемер?
— Статистик. В том смысле, что я окончил экономико-статистический институт.
— Я и говорю — строитель Дауд.
Он уже привык к изворотливой логике разговора Эразма и просто слушал «Египтянина» Шклярского.
— Да, прилетел сегодня утром. Вас угостить?
— Если можно, — сказал Эразм. — Лёд в Охотском ещё не встал, хоть и ноябрь. Корюшку поэтому не могу брать. А сволочь Тофуи жадобится, говорит, надо сохранять запасы к новогодним праздникам. Итак, поговорим, с вашего позволения, о землеустройстве, — продолжил Эразм. — Или о статистике. Это практически то же самое, просто статистика — вертикальное построение мысли, иногда смотрящее на землю под прямым углом. Человеку очень нужно всё подсчитать, рассчитать и потом с гордым видом сообщить окружающим, как правильно жить.
— Вы опровергаете основы мироздания, — усмехнулся Павел. — А как же насчёт того, что надо держаться корней? Патриотизм, историческая преемственность, здравый смысл, в конце концов?
— Если ходить по земле и работать на ней — безусловно надо. А если лететь в затяжном прыжке из детородного органа в могилу, то вовсе не обязательно.
— Ну, дорогой мой, если все будут лететь, кто же будет работать? И где тогда вы возьмете водку?
— Вы абсолютно правы, Павел. Вы даже можете сказать: вот она позиция вечного паразита общества, который воровал при социализме, ворует при капитализме, ничего не созидает, когда откинет копыта, никто его не вспомнит добрым словом. Есть только одна закавыка, которая, к сожаленью, ломает сию безупречную логику. В доколумбовой Америке не было колеса.
— При чём здесь доколумбовая Америка? — разозлился Павел. Апломб самоучки Эразма начал его раздражать. Он и сам не отличался патриотизмом, честностью в работе, с самого начала существования в бизнесе он делал множество нелицеприятных вещей, было дикое желание, как тогда говорили, «упаковаться»: первая квартира, первая ванна джакузи, первая машина. «Не убиваю же никого, — говорил он приятелям и коллегам и в первую очередь, самому себе. — Государство против нас, пенсия нам не грозит. Надо защищать свой маленький мир, сплоченный корпоративной этикой». Сплоченность корпоративного мира быстро оказалась обычной фикцией, свои в сложных ситуациях сбегали, даже не успев предать. Всё это сопровождалось каким-то странным азартом, болезненным ощущением того, что ты выигрываешь и выигрываешь изначально проигранное. Как-то незаметно азарт уступил место инерции, а потом…
— А потом апатии, — сказал Павел.
— Не понял?! — честно сказал Эразм. — Вы не закажите мне ещё водки?
— В доколумбовой Америке не было колеса, были массовые человеческие жертвоприношения, абсолютная кастовость общества, правители инков говорили на языке, недоступном простому народу, но, при всём том конкистадорам явились выдающиеся чудеса архитектуры, инженерной и математической мысли — вы это хотели сказать, Эразм?