Он даже оглянулся, настолько точно прозвучал этот вопрос, будто не у него в голове.
И дело было, собственно, не столько в квартире, которую он, конечно же, оформил на её имя. Он понимал, что погружается в бездну, что это не его жизнь, и что все слова, даже самые простые и правильные приобретают почему-то совершенно иной контекст, не чужой, не другой, а именно иной, то есть совсем не поддающийся пониманию.
«Ну да, твоя жена актриса, — сказал он себе. — Вот ты и попал на спектакль». «Несостоявшаяся актриса, — со злостью добавил он. — В кино снимают жён или любовниц, а ты не режиссёр и не миллионер».
Скандалы давно уже стали фоном их семейной жизни. Жене отказывали в профессии, зрителем был он один вместо полного зала.
— Да брось ты её! — как-то сказала Ребекка, не дослушав его нытьё. — Всё это чушь, что у актрисы не может быть семьи. Женщина всю жизнь мечтает о принце с голубыми яйцами, а в результате подстраивается под того, кого предлагают обстоятельства. Я думаю, твоей мадам не нужна ни семья, ни сцена. Ей нужно только одно — блистать ежесекундно, ты же постоянный статист, слава богу, с деньгами. И вообще, покажи мне её. Ты носишь её фото в портмоне?
— Нет. У меня и портмоне, собственно, нет, — сказал он.
— Карманников боитесь, товарищ бизнесмен. Принеси фотографию, я взгляну зорким глазом и сразу приговорю. Я же колдунья, ты не знал?
— По-моему, ты заигралась на своих сайтах 18+, — раздражённо сказал он. — Какая ты колдунья? Обычная девка, которая трахается за бабки.
— Обычная?! — Ребекка лукаво посмотрела на него.
— Ну, извини, необычная. Пардоньте. Я не в настроении сегодня.
«Человек — лучший адвокат самому себе! — решил он, проезжая спустя несколько дней мимо дома, где жила Ребекка. — Не буду показывать фотографию, пусть всё катится своим чередом…»
«Вот только куда катится? — он выпил водки в ближайшем баре. — „…Я сам обманываться рад!..“»
Бармен подмигнул: «Пушкина любите? Повторить?»
Он всегда хотел жить в загородном доме. В советском детстве зачитывался английскими готическими романами, под завывание зимнего ветра представлял горящие поленья в камине, ажурную деревянную лестницу, ведущую на второй этаж, в спальни.
Разбогатев, он выбрал место совсем рядом с Москвой и приступил к строительству. Детские мечты периодически упирались в твердолобую логику прораба и финансовых возможностей, дом получался не вполне таким, каким снился в давние времена, но, всё равно, он ему очень нравился, его дом, его пристанище.
— Мой дом — моя крепость! — с гордой опрометчивостью сказал он будущей жене, пригласив её вскоре после знакомства. — Дом почти закончен, так, небольшие отделочные работы.
Ольга села в кресло напротив камина.
— Наверное, потратил кучу денег, — сказала она. — А я за городом жить не смогу. Мне нужен шум машин за окном, дыхание жизни. И потом, эти жуткие пробки…
Так и повелось. Ольга приезжала в дом изредка, а став женой, практически никогда. Он, правда, резко остановил бабские попытки перетаскивать из дома в квартиру сувениры, которые собирал по всему свету.
Статуэтки языческих божков составляли ему достойную компанию во время обедов в выходные.
Он накрывал парадный стол, тщательно сервировал, обязательно мыл грязные сковородки и плиту — подсмотрел когда-то эту чистоплотность в японских ресторанах, перед тем как выпить первую рюмку. Завершив трапезу, курил на крылечке. Летом было особенно хорошо, птичье многоголосье забавляло. «У меня тут соловьи!..» — с пьяным умилением барина думал он.
Зато зимой, когда гудел и кривлялся ветер, далёкий мир не казался таким враждебным. «Хорошо, что сегодня суббота, не надо никуда ехать, ни с кем разговаривать», — думал он в субботу. А в воскресенье воровато поглядывал на часы: «Только пять. Ещё и вечер, и ночь впереди…»
Он умывал лицом снегом и смотрел на телефон: жена не звонила. Следует отдать дому должное: напиваясь в выходные, он никогда не устраивал ревнивых сцен, не трезвонил ей среди ночи. Атмосфера благодати и полноты существования в этих стенах на какое-то время успокаивала его упрямую натуру.
«Жёнушка! Роднулька моя! Не ревнует! А вдруг я здесь с девками зажигаю?..» — с такой, почти идиотической, мыслью он засыпал, примостившись на диванчике у камина, полной грудью вдыхая запах липовых дров.
Звонок раздался в шесть утра.
— Чёрт проклятый! Опять ему Армагеддон привиделся!
В воскресенье ровно в шесть утра мог позвонить только Левон. Это был его старинный приятель, они дружили с института. Левон был из московских армян, пятое поколение в столице, говорил только по-русски и неплохо по-английски, на исторической родине бывал раза два, и то по служебным делам.