— А женщины? — спросил я. — Неужели никого не любил?
— Отчего же! — сказал Николай. — Любил. Я бы даже сказал: много и нелепо. Но мне чаще попадались Лукреции Борджиа, нежели Беатриче, если ты, конечно, понимаешь разницу.
— Разницу я не очень понимаю, — сказал я. — Короче, кидали тебя бабы, невзирая на все твои прочитанные книжки.
— Можно и так сказать, — сказал Николай. — А точнее вот так: мне с женщинами скучно. Даже в самых экстравагантных из них крепко сидит курочка, мечтающая о насесте и некотором количестве зёрнышек во дворе в придачу.
— Это плохо? — спросил я.
— Нет. Но для этого надо быть обывателем.
— То есть таким, как я? — сказал я.
— Да, таким как ты, — подтвердил Николай.
— А ты, видать, обывателей не любишь? — похмельный гнев начал закипать во мне.
— Я мирюсь с их существованием, — сказал Николай, пронзительно смотря мне в глаза. — Коли есть пастырь, должно быть и стадо.
— Да пошёл ты!.. — зло сказал я. — Врезать бы тебе по печени. Только я в гостях хозяина не бью, тем более пенсионного возраста. Мне ехать пора, где тут такси вызвать?
— Я вызову, — сказал Николай и вышел из кухни.
Я сидел, уставившись в окно, и пытался разобраться в нахлынувшем на меня бешенстве. Похмелье, конечно, сыграло свою роль, но гораздо неприятнее было осознавать, что слова Николая задели некую струну в моей душе, которая болезненно заныла своим дурацким вопросом: «Каково же твое место в этой жизни?» Как это ни глупо, в моей памяти замелькали самые разные эпизоды, какие-то случайные встречи и даже обрывки разговоров с людьми, которых я совершенно не помнил, а может быть и не знал. В этом суетном мельтешении я настойчиво пытался увидеть собственную правоту.
— Через десять минут приедет, — Николай вернулся на кухню. — Кофе сварить?
— И всё-таки ради чего? — сказал я. — Жить затворником, презирать людей, искать книжный образ вместо человечьего? Ты надеешься, как очередной безумец, создать грандиозный план переустройства мира. Венец распятого Христа покоя не дает?
— Нет, — сказал Николай. — Хотя вот кто уж был высокомерен, так это он. Висел себе на кресте и думал: «Я вам не какой-нибудь Варрава. Захочу и воскресну».
— Мерзкая трактовка, — сказал я. — Я хоть и атеист, но вместе с инквизицией дровишек в твой костёр подбросил бы.
— Закончить жизнь в компании с Джордано Бруно — не самый плохой вариант, — сказал Николай. — Я хоть и воспитан на брехтовском театре, но приспособленчество Галилея меня никогда не вдохновляло.
— Ты не ответил. Ради чего?
— Я не знаю, — сказал Николай. — Я так живу. Как в математике, достаточное условие для существования гипотезы. Истина тем и хороша, что её никто не знает. Внушает оптимизм, что лучшее всегда впереди.
— Лучшее враг хорошего, — сказал я. — Это ведь кто-то из твоих говорил?
— Это Демокрит говорил, — сказал Николай. — Тот, который первым придумал атом. История лишь умалчивает о том, что сказал он это перед тем, как прыгнуть в пропасть. Водку на посошок будешь?
Вдруг по всему дому зазвучал приятный женский оперный голос. Я вздрогнул от неожиданности.
— Это домофон, — сказал Николай. — А точнее, телефон. Я телефон в домофон вмонтировал, эффект громкоговорящей связи. Подожди-ка. — Он вышел в коридор к входной двери.
— Такси вызывали… Через три минутки будет. Чёрная «тойота», номер… — заскрипел в динамике голос оператора.
Я тоже вышел в коридор.
— Ну, ладно! Я поехал. Приятно было познакомиться. Извини, если что ляпнул не по делу…
Вдруг мне стало очень грустно. Николай, хоть и был довольно высокого роста, показался мне маленьким, каким-то сдавленным, и вроде как пиратская бандана смотрелась скорей кургузым ночным колпаком персонажа из комедий Мольера.
Мы вышли во двор. Солнце палило нещадно.
— Сковородка! — сказал я. — Не припомню в Москве такого безумного лета.
— Жарко! — ответил Николай. — Тебя провожу и приму ледяную ванну.
— Ты поаккуратнее, — сказал я. — Сердце там и всё такое.
— Всё отлично, — сказал Николай. — Помирать пока не входит в мои планы.
Мы подошли к автомобилю.
— Ну… — я расправил плечи и выпрямил спину. — Может, ещё когда увидимся…
— Подожди минуту. Я быстро, — сказал Николай и скорой походкой пошёл в дом.
Через минуту он вернулся и протянул раскрытую ладонь. На ладони лежал сероватый гладкий, без единой прожилки, камешек.
— Лунный камень, — сказал Николай. — Самый настоящий. Доставлен на Землю одной из экспедиций. Я его в музее космонавтики спёр. Некрасиво, конечно, экспонаты воровать, но очень мне хотелось прикоснуться к необитаемому миру. Дарю! Счастья он, конечно, не приносит, но что-то завораживающее в нём есть.