— Д-д-д-да! — сказал я. — Вы в милицию обращались?
— Обращалась, — сказала женщина. — Там похихикали, у Николая Алексеевича репутация чудака была, сказали, что весной вызовут водолазов. Вы чай будете? Меня Лариса зовут.
— Да, давайте, — сказал я. — Владимир. А родственники у него есть, жена там или дети?
— Не знаю, — сказала Лариса. — Я у него пять лет работаю, ни разу не говорил.
Она разлила чай: — Помянуть, конечно, надо бы. Но с другой стороны, без вести пропавших не поминают. Да мне и ехать сегодня, я машину возле трассы оставила, тут не проберёшься.
— Подождите-ка! — сказал я. — В памяти его мобильного телефона должны же быть номера. Надо прозвониться, может, и найдём кого.
— У него не было мобильного телефона, — сказала Лариса. — Я как-то пошутила: «Старомодный, говорю, вы человек». А он мне в ответ: «Мобильник — костыль человеческого общения. А я пока не инвалид». Он вообще последнее время хмурый был, я ему даже сказала: «Вы бы съездили куда, развеялись.» А он только оторвётся на секунду от книжки, хмыкнет и снова читать.
— У него девушка знакомая была, Людмила, — сказал я. — Не знаете, как её найти?
— Не знаю, никогда не видела.
Мы посидели некоторое время молча.
— Скажите, Лариса, вы не курсе, чем он занимался? — спросил я.
— Нет, — ответила женщина. — Мне он платил регулярно, без задержки. Больше ничего не могу сказать. Алхимик, наверное.
— Почему алхимик? — спросил я.
— Книжек больно много читал, — ответила женщина. — И иногда подолгу сидел за компьютером, потом надевал свой лучший костюм и уезжал. Куда, зачем, понятия не имею. Мутил он что-то, ей-богу!
Лариса помолчала, а потом жёстко добавила: — Деньги-то у него водились. И немалые. Я точно знаю.
Я вдруг понял, что она после исчезновения Николая обрыскала весь дом, но, видимо, ничего не нашла.
В воздухе опять повисло тягостное безмолвие.
— Ну, я, пожалуй, пойду, — сказал я. — Ещё сколько времени до дому добираться.
— Конечно, езжайте, — с явным облегчением сказала Лариса. — Темнеет сейчас рано.
Прощаясь возле калитки, я спросил: — А с домом-то что будет? Хороший дом, большой…
— Не знаю, — сказала домработница. — Я сюда ещё один раз приеду, запру всё. Пусть государство разбирается. Вы поторопитесь. Говорят, тут шайка бездомных собак объявилась. — С этими словами она захлопнула калитку.
Я шёл по протоптанной мною же тропинке в быстро смеркающийся вечер и думал, что не так уж плохо быть обывателем. Через несколько часов дома меня ждал вкусный ужин, лопотание дочки, которая в следующем году пойдёт в школу, теплая женушкина постель. Я выпью с мороза рюмочку, а то и две. Жизнь прекрасна и удивительна, особенно если не заморачиваться.
Мне показалось, что вдали мелькнул силуэт человека. «Неужто, Николай?!» — подумал я. Я остановился и принялся вглядываться.
«Он считал себя человеком эпохи, давно канувшей в Лету. А ведь не дурак же был и не сумасшедший. Но родился-то и жил в наше время, и зачем ему нужны были эти игры в подкидного с судьбой. Жил, судя по всему, странно и исчез также по-идиотски».
Я поймал себя на мысли, что слово идиот только в наши дни стало ругательным, а раньше просто означало — блаженный. Блаженный это и не хорошо и не плохо. Это другой взгляд на мир, наверное, очень высокомерный, вполне под стать этим древним римлянам. Это ведь блажь быть блаженным, а блажь от скуки, от пресыщения, от того, что все вокруг тебя носятся. Я понял, что начинаю рассуждать точь-в-точь как Николай.
«Чего он добился, чего он хотел показать своей жизнью? Как там? „Моменте морэ“… Чего, собственно говоря, о ней помнить. Она придёт и заберёт, не спрашивая. Точно, права Лариса. Алхимик. Искал этот свой философский камень, может и сейчас ищет. А, может, понял, что и нет никакого камня на самом деле. Что на самом деле надо жить, а не мудрить. Или что… Как он тогда назвал философов? Люди со странной усмешкой? Или к ним относятся со странной усмешкой?»
Мороз рассеял видимость человеческого силуэта, я поглубже натянул вязаную шапочку и зашагал в сторону трассы, оставляя за собой обломки этих вечных шальных вопросов…
Судьба Якова Эстермана
Всю свою жизнь Яков Исаакович Эстерман противился тому, что ему было на роду написано: быть добропорядочным местечковым евреем.
Нельзя сказать, что он противился сознательно, во всяком случае, в юности. Просто треклятые парки упрямо плели его судьбу по своему плану, не оставляя ни малейшего шанса соответствовать фамилии, имени и отчеству.