На привокзальной площади он спросил постового милиционера, далеко ли пешком до Курского. Милиционер скользнул беглым взглядом по его шинели, сказал бодро: «Двадцать минут маршевым шагом!» и показал направление.
Яков шагал по Садовому кольцу, присыпанному декабрьским снегом. Москвичи проносились мимо него, все уже в радостном предвкушении скорого Нового Года. Яков улыбался им, отчаянная радость свободы переполняла его.
Он потрогал во внутреннем кармане кителя аккуратно завернутые в тряпочку деньги. «Двести пятьдесят рублей. Больше, чем отцовская зарплата…» На дембель в стройбате выдали хорошую премию, да и из получки все последние месяцы службы он откладывал максимум. Яков был скуповат и совершенно не стыдился этого. «Когда ещё в этой Алма-Ате работу найду. И где там жить придется…» — деловито подумал он и вновь потрогал тряпочку с деньгами.
В кассе на Курском он внимательно изучил расписание. До ближайшего поезда в Алма-Ату надо ждать почти семь часов. «В баню, что ли, сходить или на Красную площадь?» — подумал он. В принципе, в Москве жила двоюродная тётка отца, у которой он останавливался во время своего двухлетней давности фиаско в Архитектурном. Но тётка была надменная фурия, давно схоронившая мужа и так и не нашедшая ему замены. «Ну, её к чёрту! — решил Яков. — И Красную площадь туда же. Пожевать чего и в баню».
Он взял в вокзальном буфете два бутерброда с сайрой и стакан красного вина.
— Здорово, служивый! — приветствовал его кургузый мужичонка за соседним столиком. — Дембельнулся?!
— Так точно! — ответил Яков. — Вторые сутки в гражданской жизни.
— Где служил? — спросил мужичонка.
— В стройбате.
— Гвардейские войска, — сказал мужичонка. — Я хоть и танкист был, но стройбатовских уважаю. Эти ребята любого гада-супостата лопатами заметелят. Водку будешь?
— А можно? — спросил Яков.
— Своим можно, — сказал мужичонка, нагнулся под стол к сумке «Спортлото» и достал газетный сверток. — Давай бокал!
От водки, разбавленной вином, похорошело, кровь прилилась к щекам.
— Добротный коктейль, — сказал мужичонка. — Национальный напиток крымских татар. «Слеза Гюльчетай» называется. Почему, правда, слеза, хрен его знает. Говорят, Сталин уважал.
— Веничка! — раздался голос буфетчицы из-за стойки. — Смотри, лепестричку не пропей!
— Да, помню я, помню, — отмахнулся Веничка.
— Сам же просил через каждые полчаса напоминать, — обиженно произнесла буфетчица.
— А вы тут часто бываете? — спросил Яков.
— Часто. Да можешь на ты обращаться. Меня тут все Веничкой называют. У меня в Петушках баба живёт. Я к ней на каждые выходные езжу.
— Здорово! — сказал Яков и замолчал, не зная, как, собственно, продолжить знакомство. Веничке, впрочем, собеседник и не требовался. Его быстрая речь разворачивала перед Яковом цветные картинки веничкиной жизни, в которой причудливо переплелись ангелы, случайные пассажиры и бутылки с портвейном.
— А, вообще, я тебе завидую, парень! — вдруг сказал Веничка, несколько замедлив темп изложения. — Хорошо вот так, в двадцать лет, куда глаза глядят… Как молодой Вертер!..
— Я не Вертер! — сказал Яков. — Я — Эстерман.
— Да хоть хрен моржовый! — сказал Веничка. — Важно, что не домой, а колесить по миру, бросая якоря там, где там понравится. В беге, как писал писатель Булгаков, главное это сам бег.
— Откуда вы знаете, что я не домой? — удивился Яков.
— По глазам вижу, — с пьяноватой лукавостью сказал Веничка.
— Веничка!.. — вновь раздался из-за горизонта стойки голос буфетчицы.
— Ты не бзди, парень! — сказал Веничка. — Весь мир перед тобой.
Он забросил на плечо сумку «Спортлото» и неверной походкой зашагал на выход.
В Алма-Ате было раннее зимнее сумеречное утро. Яков потыркался по быстро обезлюдевшему вокзалу. Всю долгую, трёхдневную дорогу он пытался разработать план своих действий, но, честно говоря, ничего путного в голову не пришло. Тогда он махнул рукой и лениво рассматривал с верхней полки пейзажи, плавно меняющиеся с лесных на степные. В бане, в Москве, ему посоветовали обязательно подняться на Чимбулак. «Он нависает над долиной как исполин, — сказал ему здоровяк с окладистой бородой. — Стоишь на смотровой площадке, туман под ногами стелется и огромный „Медео“ кажется букашкой. Вершина!»
Он попрыгал немного на месте, стряхивая остатки сна: «Холодно, зараза! С него, пожалуй, и начну».