Яков, насупившись, сказал:
— Войну народ выиграл. Она же Отечественная была. У меня дед фронтовик. Он, правда, про войну не любит рассказывать. Только если сильно выпьет, и то больше матом ругается.
— Люди на войне совершают чудеса, — сказал Ян. — Только в двух случаях. Если за спиной Родина и вдохновляет бог. Родину никто не отменил, а дядюшка Джо сумел стать богом. Прискорбно, но факт. Даже мой покойный отец рвался в Войско Польское, драться с нацистами. Но не взяли по анкетным соображениям. Честно зарабатывал свой туберкулез на оборонном заводе. Правда, после Победы в братскую Польшу переехать не захотел. Он мне, конечно, ничего по этому поводу не говорил, но, как я понимаю, не захотел менять шило на мыло. А может просто эти горы любил.
— Хороший был человек, — сказал дядя Жемки. — Порядочный. Аллах, наверняка, его сразу в рай определил. Помянем!
— В общем, грядут перемены, — сказал Ян. — Насколько я наблюдаю, самой номенклатуре осточертела вся эта распределиловка, вечное братание с гегемоном под недрёманным оком старых товарищей. У нас тут случай недавно был, и смех, и грех. Образовалась вакансия послать двух третьекурсников с юридического факультета на полугодовую стажировку в Пражский университет. Боже ж мой, задрипанная социалистическая Прага! Половина руководящего состава аппаратов солнечных республик слетелась, своих сынков пристраивать. Чуть на кинжалах не подрались…
— И кто поехал в результате? — спросил Яков.
— А-а! Военная тайна, — сказал Ян. — Какая разница?! Тот, кто поехал, постарается не вернуться. А если вернётся, полный дурак будет.
— А мы в мае на Иссык-Куль собираемся. Поехали с нами, Ян, — сказала Жемка.
— Я постараюсь, ласточка, — сказал Ян. — Мать хворать стала, подозрение на онкологию. Хочу её в Новосибирск на обследование свозить, там достойная профессура…
До наступления лета они увиделись с Яном всего один раз. Мать его на самом деле сильно разболелась, поездка на Иссык-Куль тоже сорвалась, в связи с Олимпиадой в Москве экзамены в театральный сместили на начало июня, так что Жемка была вся в хлопотах и подготовке к скорому отъезду.
Ян пригласил их в закрытый ресторанчик при киностудии. «Посторонних не бывает, — сказал он, тихо сообщив заветное слово швейцару, и проводил в уютный зал. — Исключительно богема местного разлива. Но кормят хорошо и у музыкантов все западные новинки, в рамках цензуры, разумеется».
Яков с любопытством посматривал по сторонам. Богема была вся сплошь незнакомая, только пару лиц, кажется, он видел по телевизору. Но в телевизоре они были свежее. Заиграла музыка и Жемка пошла танцевать.
Ян был нервный и много пил. «От него просто веет антисоветчиной! — подумал Яков. — Эх, добром это не закончится!»
— Что делать собираешься? — спросил Ян.
— Не знаю, — сказал Яков. — Ты про что?
— Жемка поедет в Москву, скорей всего поступит, во всяком случае, там и останется. А ты что будешь делать? Снег убирать на турбазе?
— Не знаю, — сказал Яков. — Мы с ней об этом не говорили.
— Достойная молодости инфантильность. Только совершенно не свойственная евреям.
— Среди евреев не встречал ни одного умного мужчины и ни одной красивой женщины, — вдруг сказал Яков.
— Да ну! — рассмеялся Ян. — Это ты про себя?! А я встречал. И не одного. Запомните, мой юный друг, лучшие финансисты в мире это евреи. Барон Ротшильд, например.
— Ну, это там у них… — сказал Яков.
— Там, здесь… — передразнил его Ян. — Эх, веселая компания у нас собралась. Казашка, которая отзывается на французский, я по-польски ругаюсь и польские песни пою, когда пьян, а на родине не был и не тянет, еврей, который не любит деньги. Натуральный паноптикум.
— Что такое паноптикум? — спросила Жемка, едва ли не рухнувшая у столика. — Ух, натанцевалась вусмерть!
— Это такая волшебная шкатулка, солнцеликая Будур, где живёт веселый джинн, который дарит маленьким девочкам счастье, — сказал Ян.
— Хочу! — сказала Жемка.
— Не получится, — сказал Ян. — Сначала надо заслужить, многодневными трудами.