Яков отодвинул ящик стола и увидел несколько тетрадных листков, исписанных неровным жемкиным почерком.
Милый мой Яша!
Ты, наверное, очень расстроился, если поехал ко мне в Москву и узнал, что я передумала поступать.
В двух словах всего не объяснишь, но я встретила человека, которого люблю больше жизни. Он иностранец, из Мексики. Он очень умный, даже умнее, чем Ян, и хочет стать великим кинорежиссёром. И обязательно им станет, а я буду его Муза.
Тут, правда, произошла одна нехорошая история. Рауль приехал в Москву не один. У него есть, а точнее, была подруга — китаянка из Гонконга, Ли Шинь. Это поразительно, но мы с ней похожи как сестры-близнецы.
В общем, эта китаянка умерла. Я не очень поняла почему, видимо, что-то с сердцем.
Рауль предложил в милицию не заявлять, а аккуратно вывезти тело Ли Шинь на окраину города и подложить ей мой паспорт. А мне — по её паспорту выехать с Раулем из СССР.
Я, честно говоря, немного сомневалась и даже хотела позвонить Яну, но Рауль меня убедил, что риска нет никакого. И потом, китаянку всё равно не воскресишь. А так я буду и в Лос-Анджелесе, и в Париже, и на Карибах, о чём я и не мечтала…
Я пишу тебе это письмо из Одессы, тётя Маня, жена старого испанца, в доме которого мы с Раулем остановились, обещала отнести его на почту, как только лайнер отчалит из Одессы. Я уплываю в Средиземное море, в новую неведомую жизнь, с любимым человеком.
Милый мой Яша! Не обижайся на меня, не держи зла, не поминай лихом. И почаще ругай. Говорят, это наудачу!..
Я познакомился с Яковом Исааковичем Эстерманом знойным августовским вечером двенадцатого года в баре гаванской гостиницы «Kommodor». Мои переговоры с национальной сахарной компанией благополучно продвигались к завершению, можно было слегка расслабиться. У барной стойки методично вливал в себя стаканчик за стаканчиком грузный седой еврей и занюхивал текилу солью, насыпанной на бархатные ручки двух длинноногих мулаток.
— Где таких точеных нашел?! — завистливо подумал я.
Кубинские шлюшки, несмотря на существующий во всём мире миф, на деле были всегда какие-то грязные, неухоженные, вечно голодные, и я, хоть и не был образцом супружеской верности, обычно брезговал. Но в данном случае слюнки у меня потекли.
— Кошерные девки! — подмигнул мне человек и хлопнул одну из мулаток по заднице. — Спецзаказ. Муси и Пуси. Можно наоборот. Какая на хер разница? — и он шлепнул по заднице вторую мулатку. Та что-то защебетала на своим птичьем испанском.
— Вы из Израиля? — спросил я.
— Нет, — сказал человек. — Чего я там забыл? Среди евреев не встречал ни одного умного мужчины и ни одной красивой женщины. Говорю это как урождённый Эстерман Яков Исаакович. Amen!
— Грандиозно звучит, — сказал я. — Даже не знаю, что и ответить.
Яков потянулся и сказал:
— Остопиздела текила! Вы к водке как относитесь?
— Да нормально, — сказал я. — Только мне кажется, в такую жару тяжело будет.
— Самый раз, — сказал Яков и повернулся к бармену. — Аmigo! Uno «Stolichnaya», por vafor!
— Bottle? — переспросил бармен.
— Хуётл! — сказал Яков и показал рукой на бутылку. — Пузырь давай, брат-обезьян!
Мы пили водку, мулатки регулярно ходили танцевать своё «латино», а Яков рассказывал.
— Мать я так и не смог уговорить переехать в Грецию, — сказал он. — Куда я от могилок поеду, сказала она. А я, конечно, вернулся к Ставрогину. Собственно, «Совкомфлот» и есть моя настоящая родина. Даже в новой России кому бы чего я смог
объяснить. К матери я старался приезжать как можно чаще, она так потихоньку и угасла в Саратове.
— Да, невероятная история, — сказал я. — А эту девушку, Жэтэм, неужели так и не нашли? При сегодняшних возможностях Интерпола, при том, что весь мир со спутников просматривается?
— Мир может и просматривается, — грустно сказал Яков. — А душа человеческая как была потёмками, так и осталась. Я случайно смотрел один фильм, не помню даже где, кажется, в Кейптауне. Там лицо актрисы безумно было похоже на Жемкино. Ох, я бросил всё, рванул в Америку, на киностудию, но, увы, девушка оказалась просто похожа. Грим, свет, все эти киношные штучки, сами понимаете. Так что, до сих пор не нашёл.
— А этот, профессор политэкономии, может быть, он что-то знает? — спросил я.
— Ян?! — сказал Яков. — Я его разыскал. Ян действительно тогда бросил университет, уехал в Находку и к началу девяностых стал одним из самых крупных воротил автомобильного транзита из Японии. Мы созвонились, про Жемку он, конечно, ничего не знал, мы должны были встретиться в японском порту Вакканай. Я прилетел, прождал три дня, потом позвонил в его офис во Владивостоке, где мне сообщили, что хозяина уже похоронили. Была разборка, его застрелили.