— Приземляйся по соседству, — услышал я голос сзади. — Первачом угощу, коли не побрезгуешь.
Я обернулся. Голос принадлежал невзрачному мужичку с козлиной бородкой. Мужичок был одет в кожаную безрукавку на голое тело, на шее болтался идиотический галстук в розовых и красных цветах.
— Калимера, — сказал мужичок. — По грецки — добрейшего, так сказать, вечерочка. Первачок свежайший, утренний. — Рядом с ним стояла бутыль с мутной жидкостью. — Я и анис добавил, для лучшего, в хорошем смысле этого слова, пропердончика. Не желаете?
— Спасибо, я повременю, — я расстелил циновку и уселся.
— Васёк, — представился мужичок.
— Лёха, — зачем-то сказал я, хотя терпеть не могу, когда меня так называют.
— В порядке обустройства быта в нашем грандпаласе остановились? — поинтересовался Васёк и сделал большой глоток своего пропердончика.
— В нём, — сказал я. — А когда представление начнётся?
— Сейчас пеплом посыпят и начнут, — Васёк оскалил дисгармонично белые, крепкие и ровные зубья. — Гермесы наши трисмегисты!
— А зачем пеплом посыпают? — хотел спросить я, но не успел. Воздух заполнила ужасающая какофония из кошачьих визгов. Наверное, так происходит, если сто пятьдесят мартовских котов запереть в подвале без окон и дверей. Под эти душераздирающие звуки три фигуры, задрапированные с головы до ног в чёрное, высыпали в центре двора несколько мешков вещества, напоминающего тальк, граблями сделали ровную площадку и поставили в центр площадки табурет и большую лакированную арфу.
Визги смолкли также внезапно, как и начались. За арфу села девушка, очень похожая на ту, что встретила меня на пороге, только прическа из мелко заплетённых косичек у неё была фиолетового цвета. Девушка заиграла. Играла она виртуозно, самозабвенно, слегка прикрыв веки, вся отдаваясь настроению музыки.
«Какие таланты в глухомани пропадают», — подумал я.
Один из тех домиков, которым не хватало разве что курьей ножки, загорелся. Арфистка резко прекратила исполнение, встала, бросила светлый платок на голову сидевшей перед ней толстой бабы и с криком «Прощай!» кинулась в горящий дом. Я инстинктивно дернулся, чтобы бежать спасать красавицу, Васёк цепко удержал меня за руку.
— Не ссы! — тихо, но твёрдо сказал он. — Это оптический обман.
Домик, меж тем, как-то очень быстро догорел дотла. Факелы, будто по мановению волшебной палочки, уменьшились до размера едва мерцающих свечек и в наступившей темноте зазвучал размеренный голос:
Прожектор высветил в темноте круг на белом тальке. В центре круга на табурете сидела мужская фигура, одетая в греческий хитон.
«Ба! Товарищ Чердынцев!» — едва не воскликнул я, происходившая чехарда меня изрядно озадачила. На голове Артура красовалась узбекская тюбетейка.
— Между прочим, логический образ — бесцветен, — сказал Артур. — Потому что любой образ состоит из множества просто или сложно соединённых атомарных фактов. А кто слышал о том, чтобы атом имел цвет?
— Я не слышал, — громко крикнул Васёк.
— Значит, противоречие, граничащее с бессмысленностью, — сказал Артур. — Каждый факт сам по себе бесцветен, но почему-то собранные вместе они имеют наглость утверждать: «Зелёное есть зелёное». А почему не жёлтое? Факт это то, что мыслимо. Соответственно, то, что немыслимо это не факт. Что же тогда это было? — прожектор осветил только что сгоревший дом. Домик был целехонький, из окошка выглядывало улыбающееся личико арфистки. — Обман зрения? Может быть, обман психики, мистификация, фокус? Какая же реальность является истинной, а не ложной? Та, где дом сгорел и девушка погибла или та, где никакого пожара не было и наша милая глумница Алла посылает зрителям воздушный поцелуй? — Алла, жеманничая, послала воздушный поцелуй. — Заметьте, и в том, и в другом случае, одни и те же факты налицо — дом и девушка. Некоторые могут возразить, что факт есть лишь то, что соответствует действительности. Боюсь, что это опасное заблуждение. — Артур махнул рукой, домик на курьих ножках вновь загорелся, арфистка Алла немым ртом посылала мольбы о спасении. — Приветствую тебя, о, несравненная Гюльчетай, — Артур церемонно поздоровался с дамочкой, одетой в индийское сари. Та сделала глубокую затяжку сигарой и молча кивнула. — Итак, за последние пятнадцать минут дом сгорел дважды. Действительность насмехается над нами, не может же, в самом деле, сгореть то, что только что сгорело. Хотя, — две девушки, та, которая встретила меня на пороге, и вторая, арфистка, похожие как близняшки, для пущей очевидности одетые, первая в белое, а вторая в чёрное, короткие платья, выскочили на площадку, насыпанную тальком и затанцевали ирландскую джигу. Артур заёрзал на табурете, пританцовывая. — хотя, если вернуться к тому, что образ бесцветен и зелёное является зелёным только потому, что нам так кажется, потому что мы не можем обходиться без существенного определения вещей, потому что отсутствие формы у предмета удивительным образом лишает его в нашем сознании и содержания, потому что, если вышел из пункта А, где-то обязательно должен присутствовать пункт Б, иначе не вполне понятно, какого хера ты вообще вышел, потому что в любом бесцветном образе ты норовишь увидеть, в первую очередь, самое себя, а если глаза замутнены или просто недосуг, то всегда можно сослаться на вечную путаницу с курицей и яйцом и отсидеться в какой-нибудь хате с края, хотя, — Артур вскочил на табурет, вытянул руку в нацистском приветствии и в наступившей тишине громко произнёс: