— Наверное, машина в розыске, — сказал Маркс. — Мы, возможно, так и не найдем ее.
— А доктора?
— Он позвонил сторожу вечером, в часы ужина?
— Так сказал мне старик Фред.
Маркс покачал головой.
— Зачем? Зачем рисковать? Почему не подождать? Может, он хотел что-то выведать у сторожа?
— Нет, сэр. Я спросил у сторожа, сказал ли он ему, что его разыскивает полиция. Болардо ответил: нет, мол, не сказал, потому что тот не спрашивал.
Марко посмотрел на листки бумаги в своих руках — продиктованное им по телефону описание внешности человека, которого Анна Руссо могла видеть, но плохо запомнила, а Мазер дополнил. Один мужчина был плотен и коренаст, другой — худой: это не мог быть один и тот же человек. Но было в них что-то общее, а вот что, он не мог вспомнить.
Херринг подал ему запись того, что говорил Фред Болардо. Маркс сначала пробежал ее глазами, а потом зачитал вслух: — «Он был чертовски осторожен, когда говорил, иногда произносил слова так, будто он иностранец». Маркс, посмотрев на Херринга, вспомнил последние слова Мазера о человеке, напоминавшем ему дипломата, и громко спросил: — Русский?
— Доктор? В этом квартале, лейтенант?
— Мы знаем только от Болардо, что он звонил ему из местного автомата, — напомнил Маркс.
— Я знаю, — с сомнением произнес Херринг. — Не знаю почему, но мне кажется, что он порториканец.
— Почему? Это очень интересно, но почему? — Маркс пытался разговорить Херринга.
Тот на мгновение задумался.
— Машина, вот что. Знаете, в Гарлеме у очень немногих врачей есть «кадиллаки». — Он нервно зашагал по кабинету, затем остановился и провел рукой по краю стола начальника, а затем вытер запачканную пылью руку о брюки. — Меня мучает какая-то мысль, но я никак не могу ухватиться за нее.
— Я тоже, — сказал Маркс. Он встал и поставил на место папку с делом Болардо. — Она придет тебе в голову ночью. Попридержи ее до утра, хорошо?
Херринг широко улыбнулся.
— Единственная зацепка, которая ведет нас к нему, это носовой платок, а опознать его так же трудно, как детский подгузник на веревке.
— Я уже думал об этом, — сказал Херринг. — Платок стиран в прачечной, разве не таково заключение лаборатории, не так ли? Больницы, например, не отправляют носовые платки в общую стирку, босс.
— Но там ими даже не пользуются, — возразил Маркс.
— Именно это я и имею в виду. Мы живем в век одноразовых предметов санитарии. Лишь в старомодных кругах пользуются носовыми платками. Возможно, даже в иностранных, например, миссиях, или пожилые люди в различных санаториях? Именно в таких местах зарабатывают свои несколько баксов доктора-иностранцы, приглашаемые по вызову.
— И хирурги тоже, — добавил Маркс.
— Да, и эти тоже, — согласился Херринг.
Маркс чувствовал, что устал. К тому же у него кончались сигареты. Ему казалось, что его легкие полны воздуха, отравленного смертоносным ядом.
— Что ж, это предположение столь же убедительно, как и все остальные. Положи отчет в исходящие документы, чтобы утром их зарегистрировали.
Херринг вышел печатать отчет. Он попытался обуздать свою фантазию и умерил надежды на победу. Печатание на машинке немного успокоило его.
Перерро, закончивший дежурство, уходя, вдруг остановился, а когда Херринг поднял голову, на полном серьезе сказал: — Не знал, Уолли, что ты умеешь играть на пианино.
— Иди, иди, парень. Я сочиняю симфонию для двух пальцев, — ответил Херринг, застучав на машинке.
Глава 16
Маркс, полный решимости как можно скорее разузнать о Мазере все, что только возможно, отправился утром в университет, в канцелярию ректора, чтобы ознакомиться с досье. Чтобы его запрос показался рутинным делом, он попросил также дать ему документы Роберта Стейнберга и Анны Руссо.
Секретарь провела его в небольшую комнату рядом с кабинетом ректора и, заверив его, что здесь ему будет вполне удобно подождать, когда принесут документы, закрыла дверь. В комнатке было три стула с прямыми спинками и стол со старой подшивкой журнала «Образование». Тут пахло карандашным грифелем, на стене висела одинокая картина — старинная гравюра тогда еще нового университета. В комнате не было окон. Воздух в нее поступал из решетки в потолке. Маркс прикинул, можно ли в нее пролезть человеку, ибо людям, страдающим клаустрофобией, здесь не выжить. Маркс встал и открыл дверь, затем поставил свой стул так, чтобы видеть стол, за которым работала секретарь.