Я встала. Ноги дрожали, но я заставила себя двигаться. Если мама на станции, значит, я должна быть там тоже. Я надела куртку, схватила рюкзак, бросила туда первую попавшуюся одежду, флягу с водой, аптечку. На кухне взяла нож.
Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком.
На улице было тихо. Как будто весь мир затаил дыхание. Я побежала в сторону станции. Дорога была пуста, только брошенные машины стояли вдоль обочин, некоторые с открытыми дверями, как будто люди просто испарились.
Меня остановили у первого блокпоста. Военный в противогазе поднял руку.
— Стой! Куда, чёрт возьми, ты идёшь?! — закричал он.
— Моя мама там! — я показала на станцию. — Я должна её найти!
— Там радиация! — он схватил меня за плечо. — Ты умрёшь!
— Мне всё равно! — я вырвалась. — Пустите!
Он не пустил. Вместо этого он толкнул меня назад, в сторону города.
— Уходи. Сейчас. Или я тебя арестую.
Я упала на асфальт, ударившись коленом. Боль пронзила меня, но я не заплакала. Я просто встала и пошла обратно. Не к дому. Не к эвакуационным автобусам. А в лес.
Глава 2. «Первая ночь в Зоне»
Лес был не таким, каким я его знала. Деревья стояли как мёртвые, их листья стали рыжими, как будто осень пришла в один день. Воздух пах гарью и чем-то химическим, неприятным. Я шла, не зная куда, пока не увидела домик. Маленький, покосившийся, с дымом из трубы.
Дверь скрипнула, когда я её открыла. Внутри пахло травой и дымом. У печки сидел старик с длинной седой бородой. Он поднял голову и посмотрел на меня.
— Ты кто? — спросил он.
— Рикарда Ханслет, — сказала я.
— Рикарда Ханслет, — повторил он. — А что ты здесь делаешь, Рикарда?
— Не знаю, — честно призналась я.
Он кивнул, как будто это был нормальный ответ.
— Садись. Чаю хочешь?
Я села. Он налил мне чай в металлическую кружку. Чай был горький, но тёплый.
— Я Лесник, — сказал он. — А ты теперь в Зоне.
— В какой ещё зоне? — не поняла я.
Он усмехнулся.
— В той, откуда нет возврата.
Я посмотрела в окно. Лес за ним казался живым. И страшным.
— Что мне теперь делать? — спросила я.
Лесник допил свой чай и поставил кружку на стол.
— Выживать, — сказал он. — И учиться.
А потом добавил:
— Добро пожаловать домой, Ханслет.
Первые дни в домике Лесника слились в одно мутное пятно. Я просыпалась с ощущением, что мама вот-вот войдёт в комнату, скажет: "Рикарда, вставай, опоздаешь на занятия." Но мамы не было. И не будет никогда.
Иногда я просто сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Лесник не торопил меня. Он молча ставил перед мной миску с едой, наливал чай, иногда бросал в печь полено, чтобы в доме было теплее. Однажды я услышала, как он сказал: — Плачь, если хочешь. Здесь никто не увидит.
И я заплакала. Не тихо, не сдержанно — рыдала, как ребёнок, пока голос не стал хриплым, а слёзы не закончились. Лесник сидел рядом, курил свою самокрутку и смотрел в огонь. Он не гладил меня по голове, не говорил "всё будет хорошо". Он просто был рядом. И этого хватало.
— Она не виновата, что умерла, — сказал он, когда я наконец успокоилась. — И ты не виновата, что жива.
Я кивнула. Слова не шли.
— Зона не прощает слабых, — продолжил он. — Но она и сильных не жалеет. Так что лучше научись быть хитрее.
Я вытерла лицо рукавом и посмотрела на него. — А как?
Лесник усмехнулся. — Начнём с того, что не будем сидеть сложа руки.
Вечерами мы слушали радио. Оно трещало, ловило волны с перебоями, но иногда сквозь помехи пробивались голоса. "...уровень радиации зашкаливает... мутации среди местной фауны... не подходите к светящимся объектам..." Лесник слушал внимательно, я — с нарастающим ужасом.
— Что это значит? — спросила я однажды, когда диктор говорил о "нестабильных зонах с аномальной активностью".
— Значит, — Лесник потёр подбородок, — что мир, который мы знали, кончился. А этот... — он махнул рукой в сторону окна, — только начинается.
— И что нам делать?
— Выживать. И учиться.
На следующий день мы вышли из домика. Лес был тихим, но это была не обычная тишина. В нём чувствовалось напряжение, как перед грозой. Лесник шёл впереди, я — следом, стараясь не шуметь.
— Смотри под ноги, — сказал он. — И не отставай.
Мы наткнулись на него возле ручья. Сначала я подумала, что это собака. Большая, лохматая, с опущенной головой. Но когда она подняла морду, моё сердце ушло в пятки.
Это не была собака.
Её глаза — жёлтые, без зрачков — уставились на нас. Пасть была раскрыта, из неё капала слюна. А на боку — что-то вроде дополнительной конечности, скрученной и бесполезной.