— Понимаю, — ответила я, но в голове крутилось другое. Витали очнулся, Марчелло затаился, Дэмиан ждёт вечером подробный отчёт. И где-то глубоко внутри, под всей этой усталостью и адреналином, теплилось странное, тёплое чувство, которое пугало меня.
Амелия всё ещё что-то щебетала рядом, но я почти не слышала её. Мысли унеслись далеко, в ночной небоскреб, в его руки, в его глаза. Это пугало до дрожи, до холодного пота на спине, потому что я не должна была ничего чувствовать к нему, кроме ненависти, кроме вынужденного сотрудничества, кроме животного страха, который когда-то скручивал внутренности при одном его появлении.
А теперь?
Теперь я ловила себя на том, что ищу его взглядом, когда он входит в комнату, прислушиваюсь к его шагам в коридоре, храню его дурацкие записки, оставленные на столе, и перечитываю их по несколько раз, находя в коротких фразах то, чего там не было и быть не могло.
Это было опасно для меня, для моего рассудка, для той хрупкой брони, которую я с таким трудом выстроила вокруг себя. Я не могла позволить себе привязаться к нему. Не могла позволить себе думать о нём как о ком-то большем, чем тюремщик, ставший союзником по необходимости. Потому что если я позволю себе это, если дам этому тёплому чувству разрастись, то, когда всё закончится, а это неизбежно должно было закончиться, я просто не выживу.
— Ракель! Ты слушаешь вообще? — Амелия трясла меня за руку, и я с усилием вернулась в реальность.
— Прости, задумалась. Что ты сказала?
— Я говорю, пойдём кофе выпьем, пока следующая пара не началась, у нас ещё полчаса есть.
— Пошли.
Мы устроились в маленькой кофейне на первом этаже университета, где пахло корицей и свежей выпечкой и где я когда-то, в прошлой жизни, сидела с конспектами, мечтая просто дожить до сессии. Сейчас сессия казалась не просто реальной, а единственным нормальным, человеческим, что у меня осталось. Экзамены, билеты, преподаватели, оценки в этом мире не стреляли, не пытали, не вели криминальных войн.
— Ты как вообще? — спросила Амелия, помешивая свой латте. — Я серьёзно, Ракель. Последнее время ты такая потерянная, то появляешься, то исчезаешь, а когда появляешься, смотришь куда-то сквозь всех.
— Учёба замучила, — отмахнулась я, но она смотрела с таким скептицизмом, что я поняла, она не поверила.
— Учёба, конечно. А то, что ты приезжаешь на машинах с тонированными стёклами и с засосами на шее, это тоже учёба?
— Амелия...
— Ладно-ладно, молчу. — Она подняла руки в примирительном жесте. — Просто, если что, я рядом.
Я сжала её ладонь через стол и улыбнулась впервые за день искренне.
— Спасибо.
Следующая пара тянулась бесконечно долго. Профессор Маркези сегодня выглядел почти дружелюбно, видимо, мои ответы на экзамене произвели впечатление. Он даже пару раз кивнул мне, когда я записывала лекцию, и это было так странно, так нормально, что на секунду показалось, что никакого Дэмиана, никакого Марчелло, никакой войны не существует. Есть только я, конспекты и этот солнечный день за окном.
Я поймала себя на том, что действительно слушаю, вникаю в формулы, в графики, в экономические теории, которые ещё месяц назад казались китайской грамотой. И это было приятно, возвращало к себе той, прежней, которая верила, что всё в жизни решается упорством и знаниями, а не связями и пистолетами.
После пары я вышла в коридор и сразу почувствовала неладное. Слишком много взглядов, слишком много шёпота, слишком много ухмылок, которые исчезали, стоило мне обернуться.
Амелия догнала меня уже на выходе.
— Ракель, там это... — Она запнулась.
— Что на этот раз?
— Она в деканате с отцом.
Я замерла.
— С отцом?
— Ну да. Он же попечитель университета или что-то в этом роде, денег много жертвует. И она, видимо, решила подключить тяжёлую артиллерию.
Интересно, знает ли папа Кассандры, что его дочь связалась не с той девушкой. Что за этой девушкой стоит человек, который построил империю на крови и чужих жизнях.
— Не дёргайся, — сказала я Амелии. — Всё будет хорошо.
— Ты уверена?
— Уверена.
Я не была уверена, совсем нет, но показывать это Амелии значило втянуть её в то, во что втягивать нельзя. Поэтому я улыбнулась, пожала плечами и пошла к выходу, делая вид, что мне всё равно.
В машине я просидела минут пять, глядя в одну точку и пытаясь унять дрожь в руках. Кассандра с отцом это серьёзно. Это не розовые плакаты и не сплетни в холле, это реальное давление на деканат, на профессоров, на всю систему. Если они решат меня выдавить, у них есть ресурсы.
Я достала телефон, посмотрела на экран. Написать Дэмиану? Попросить помощи? Он бы решил всё одним звонком, я знала. Один звонок нужным людям, и папа Кассандры перестанет быть попечителем, а может, и вообще исчезнет из поля зрения, но именно поэтому я не могла этого сделать. Потому что если я начну решать свои университетские проблемы через него, если позволю ему вмешаться в эту часть моей жизни, то окончательно потеряю себя. Стану той самой девушкой мафиози, которую все презирают, но боятся трогать.