Я остановилась, медленно повернулась и увидела её.
Кассандра стояла в центре холла, окружённая своей неизменной свитой, и смотрела прямо на меня. Но в её взгляде не было привычной наглой уверенности, не было того торжества, с которым она обычно выходила на охоту. Было что-то затравленное, злое, отчаянное. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей, будто её мир рухнул, а она никак не может это принять.
— Ракель, — сказала она, и голос её прозвучал на удивление тихо, без обычной театральности. — Нам надо поговорить.
Я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение. После всего, что было, после всех её выходок, она ещё смеет подходить ко мне с разговорами?
— Нам? — переспросила я, вкладывая в это слово максимум презрения. — Кассандра, мне с тобой совершенно не о чем говорить. Если хочешь устроить очередное шоу, давай, я уже привыкла к твоим представлениям. Только учти, зрители, кажется, начинают уставать от одного и того же цирка.
— Никакого шоу. — Она шагнула ко мне, и её подружки, поколебавшись, остались на месте, переглядываясь с таким видом, будто не знали, как себя вести без привычных команд. — Просто поговорить наедине, пожалуйста.
Это прозвучало так неожиданно, что я на секунду растерялась. Кассандра никогда ничего не просила, она всегда требовала, приказывала, унижала, но никогда не просила. И этот непривычный тон заставил меня присмотреться к ней внимательнее.
Я смотрела на неё и видела, что она действительно не в своей тарелке. Пальцы теребят ремешок сумки так, что кожа побелела, губы поджаты, в глазах какое-то лихорадочное выражение, смесь злости и отчаяния. Что-то случилось. Что-то, что выбило её из колеи сильнее, чем любая наша предыдущая стычка, сильнее, чем публичное унижение на комиссии, сильнее, чем всё, что было раньше.
— Пять минут, — сказала я, потому что любопытство всё-таки пересилило. Да и этот её новый тон вызывал не столько жалость, сколько недоумение. — Говори, но учти, если это очередная попытка меня подставить, я просто развернусь и уйду.
Мы отошли к окну в дальнем конце холла, подальше от любопытных ушей, которые уже начали вытягиваться в нашу сторону. Кассандра остановилась, прислонилась к подоконнику и посмотрела на меня так, будто видела впервые.
— Ты знала? — спросила она без предисловий, и голос её дрожал, хотя она изо всех сил старалась это скрыть.
— О чём именно? — я скрестила руки на груди, принимая оборонительную позу. — Уточни, потому что за последнее время произошло много всего, и я не экстрасенс.
— О том, что университет больше не принадлежит моему отцу. — Она выплюнула эти слова, будто они были ядом. — О том, что какой-то ублюдок просто взял и купил его, как пакет молока в супермаркете. Ты знала?
Я молчала, потому что знала. Потому что этот «какой-то ублюдок» был тем, из постели которого я вылезла сегодня утром, тем, кто смотрел на меня с этой усталой пустотой в глазах, когда я уходила, не обернувшись. И от этого знания внутри разлилась какая-то странная, горькая гордость, смешанная с неловкостью.
— Знала, — ответила я спокойно, глядя ей прямо в глаза. — И что с того?
— И что с того? — переспросила она, и в её голосе зазвенели истерические нотки, которые она даже не пыталась скрыть. — Ты понимаешь, что это значит, Ракель? Мой отец больше ничего не решает. Его просто вышвырнули, как мусор, как будто двадцать лет работы и вложенных денег ничего не значат! Мы потеряли всё! Из-за тебя!
— Из-за меня? — Я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает злость пополам с каким-то странным удовлетворением. — Кассандра, ты серьёзно сейчас? Сядь и подумай головой, если она у тебя ещё работает. Твой отец потерял университет не из-за меня, а из-за тебя. Из-за того, что ты решила поиграть в большие игры и не рассчитала силы. Ты сама выбрала врага, сама полезла туда, куда не следовало, и тянула за собой папу.
— Это ты! — выкрикнула она, и в её глазах блеснули настоящие, не театральные слёзы, не те, которые она умела выдавливать из себя по команде. — Ты и твой бандит! Вы просто взяли и разрушили мою жизнь! Вы отобрали у моего отца всё, что он строил годами!
— Мы ничего не отбирали. — Я ответила жёстко, чувствуя, как внутри поднимается волна холодной ярости. — Твой отец проиграл в честной борьбе. Да, эта борьба была не на тех условиях, к которым он привык, но он сам ввязался в неё, когда позволил тебе травить меня безнаказанно. Он мог остановить тебя в любой момент. Мог сказать, что это зашло слишком далеко, но он не сказал. Он предпочёл закрывать глаза на твои выходки и надеяться, что его деньги и связи всё решат. Вот только нашлись люди, у которых денег и связей оказалось больше.