Я не знала, что он для меня. Но знала, что если с ним что-то случится, Дэмиан этого не переживёт, а вместе с ним не переживу и я.
Машина рванула с места, и я полетела в клинику, молясь всем богам, в которых не верила, чтобы успеть, чтобы он был жив, чтобы этот чёртов Марчелло хоть раз в жизни проиграл.
Я влетела в клинику, даже не помня, как парковалась, как бежала через весь комплекс, как чуть не сбила какого-то врача на входе. Внутри было светло и стерильно, пахло лекарствами и чем-то ещё, тем особенным запахом, который бывает только в местах, где люди борются за жизнь. От этого запаха у меня всегда сводило скулы. Охраны было много, я узнавала эти лица, они были на складе, они были в особняке, они были везде, где появлялся Дэмиан. Они пропустили меня без слов, только кивнули в сторону дверей в конце коридора.
Я бежала и чувствовала, как дрожат ноги. Каждый шаг давался с таким трудом, будто я тащила на себе весь этот грёбаный мир со всеми его войнами и смертями.
Дверь в конце коридора была приоткрыта, я толкнула её и вошла. Это была небольшая комната, не палата, а скорее что-то вроде зоны ожидания для своих. Белые стены, несколько кресел, стол с кофемашиной и печеньем, которое никто не трогал и Дэмиан.
Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел куда-то в темноту за стеклом. Плечи были напряжены так, что, казалось, ткань пиджака сейчас лопнет. Он не обернулся на звук шагов, не дёрнулся, просто стоял каменным изваянием. От этого было ещё страшнее, чем если бы он кричал или метался по комнате.
— Дэмиан, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал в этой стерильной тишине так громко, что я сама вздрогнула.
Он медленно повернулся, и я увидела его лицо. Он был бледен, не той обычной бледностью, которая бывает после бессонной ночи, а какой-то серой, землистой. От этого у меня внутри всё оборвалось. Глаза смотрели куда-то сквозь меня, и в них не было ни злости, ни ярости, ни даже той привычной ледяной уверенности, которая всегда была его визитной карточкой. Только пустота и загнанная боль, которую он даже не пытался скрыть.
— Я же просил не приезжать, — сказал он, и голос его звучал глухо, будто издалека. — Там, в универе, безопаснее.
— Мне плевать, что ты просил. — Я подошла ближе и остановилась в паре шагов от него. — Как он?
Дэмиан отвернулся к окну, и я увидела, как дрогнули его желваки.
— Операция идёт уже час. Попали в живот, задели какие-то органы. Врачи говорят, что шанс есть, но… — Он не договорил, но я и так поняла.
— Но?
— Но он потерял много крови. Если бы охрана не отбила его сразу, если бы они не вытащили его оттуда через минуту… — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Эти ублюдки знали, куда стрелять. Знали, что Бланко для меня значит.
Я подошла вплотную и встала рядом, глядя в то же окно, в ту же темноту, в которой ничего не было видно, кроме собственных отражений.
— Он выкарабкается, — сказала я твёрдо, хотя сама не была уверена. — Он слишком упрямый, чтобы сдохнуть от какой-то пули.
— Ты его плохо знаешь. — Он сказал это тихо. — Бланко всегда был готов умереть за меня. С первого дня, как мы начали работать вместе, он говорил, что если что, он первый под пули. И я всегда думал, что это просто слова, просто такая бравада, а сейчас…
Он замолчал, и я видела, как ему тяжело. Этот человек, который никогда не показывал слабости, который всегда был скалой, непробиваемой стеной, сейчас стоял рядом и рассыпался на глазах. Единственное, что я могла сделать, это просто быть здесь.
— Сядь, — сказала я, беря его за руку и таща к креслу. — Ты на ногах с самого утра, наверное. Сядь и выдохни.
Он послушался. Это было так неожиданно, так непохоже на него, что я на секунду растерялась. Он сел в кресло, откинул голову назад и закрыл глаза. Я опустилась на подлокотник рядом, не убирая руки с его ладони.
— Ты не виноват, — сказала я тихо.
— В смысле? — Он открыл глаза и посмотрел на меня с таким выражением, будто я сказала какую-то глупость.
— В том, что в него стреляли. Ты не виноват. Это Марчелло, это его люди, это война. Ты здесь ни при чём.
— Я послал его на ту встречу. — Он ответил глухо. — Я знал, что Марчелло активизировался, знал, что надо быть осторожнее, но я послал его, потому что доверял ему больше, чем себе. И теперь он там, под ножом, а я сижу здесь и ничего не могу сделать.
— Ты можешь быть здесь, когда он очнётся, — сказала я. — Это уже много.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то новое. Не та привычная смесь собственничества и насмешки, а что-то более тёплое, более человеческое.