Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, пытаясь разогнать остатки сна, и начал продираться сквозь это всё. Марко писал, что рыжего нашли, сидит в баре на Виа Рома, пьёт с утра, даже не пытаясь прятаться, видимо, уверенный в своей безнаказанности. Я ответил, чтобы следил за ним, но не спугнул, потому что скоро подъеду сам. Лучано докладывал, что контейнеры чистые, но по охране есть пара интересных вариантов. Я велел ему скидывать списки. Тот самый человек сообщал, что цену набивают, минимум полмиллиона, но готовы торговаться. Я ответил, что полмиллиона не проблема, но пусть узнают точнее, потому что играть в угадайки нет ни времени, ни желания.
Отложив телефон, я прислушался к тому, что происходило в доме. Тишины больше не было. Где-то внизу разговаривали, причём на повышенных тонах, и голоса я узнал сразу, Ракель и Мэтью. Значит, она проснулась быстрее, чем я ожидал. Я думал, после такой ночи она проспит хотя бы до обеда. Но она, видимо, решила, что нормальные люди это не про неё, и уже ввязалась в разговор с братом, который явно не собирался быть лёгким.
Я усмехнулся своим мыслям и поднялся с кровати. Голова слегка кружилась от недосыпа, но это пройдёт, как только выпью кофе. Натянул джинсы, набросил рубашку, даже не застёгивая. Никто здесь не ожидает от меня идеального внешнего вида после такой ночи. Я вышел в коридор, остановился у лестницы, чтобы прислушаться к разговору. Не потому что хотел подслушивать, а потому что хотел понять, в каком настроении они оба и стоит ли вообще сейчас туда соваться.
— Ты хоть понимаешь, как я испугался? — голос Мэтью звучал напряжённо и зло. — Я всю ночь не спал, названивал тебе, писал, думал, что тебя уже нет в живых. А ты там, в больнице, с его другом, даже не соизволила ответить нормально?
— Мэт, я написала тебе, — голос Ракель звучал устало, но ровно. — Я сказала, что мы в больнице, что всё нормально, что я жива. Что ещё ты хотел услышать?
— Я хотел услышать, что это за хрень вообще происходит. — Мэтью уже не кричал, но голос его дрожал, и я слышал в нём ту самую боль, которая бывает, когда близкий человек вдруг становится чужим. — Ты мне рассказала про тот вечер, про контракт, про убийство. Окей, я принял. Но теперь война какая-то, люди стреляют, его друга ранили, и я узнаю об этом из твоего сообщения с утра? Я имею право знать, во что ты вляпалась!
Ракель молчала. Я представил, как она сидит на диване, обхватив себя руками, и не знает, что ответить.
— Мэт, — сказала она наконец, и голос её звучал устало, но твёрдо, — я расскажу, но ты должен понять одну вещь, то, что ты сейчас услышишь, нельзя рассказывать никому. Вообще никому. Друзьям, знакомым, случайным людям в баре. Потому что если информация уйдёт, убьют не только меня. Убьют тебя и Дэмиана, и всех, кто будет рядом. Ты готов к такому?
— Я уже в этом доме, Ракель. — Мэтью невесело усмехнулся. — Куда я денусь.
— Просто скажи.
— Да, готов.
И она рассказала про Марчелло, который оказался главой другой семьи, войну, которая тлела всё это время и теперь вспыхнула. Про склад, где мы были прошлой ночью, про Бланко, которого подстрелили, потому что он оказался не в то время не в том месте. Про то, что теперь мы ищем тех, кто это сделал, и что это только начало. Говорила она спокойно, без эмоций, просто перечисляла факты. Я слышал в этом голосе ту самую сталь, которая появилась в ней за последние месяцы.
Когда она закончила, Мэтью долго молчал, а потом тихо спросил.
— И ты теперь с ним? Со всем этим?
— Я теперь часть всего этого, — поправила Ракель. — Сама выбрала.
Я медленно спустился по лестнице, не скрывая своего присутствия, и вошёл в гостиную. Мэтью стоял у окна, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Ракель сидела на диване, обхватив себя руками, как я и думал, тот самый жест, который я уже выучил за эти месяцы, означавший, что она закрывается, когда не знает, что делать или как защититься.
— Доброе утро, — сказал я, проходя к кофемашине. — Кофе будете?
Мэтью посмотрел на меня так, будто я предложил ему выпить яду, и ничего не ответил. Ракель только покачала головой.
— Значит, я один. — Я налил себе чашку, сделал большой глоток, чувствуя, как горечь разгоняет остатки сна, и только потом повернулся к ним. — Я так понимаю, она уже всё рассказала.
— Рассказала. — Мэтью говорил жёстко, но в голосе уже не было той злости, с которой он начинал. Скорее усталость и какая-то обречённость. — И что мне теперь делать? Жить здесь, под охраной, и делать вид, что всё нормально?