— Ты ранен, — шепчу я. Это даже не вопрос, потому что ответ и так ясен.
— Ерунда, — отвечает он, но голос у него севший, будто он через силу выдавливает слова.
— Дай посмотрю.
Я подхожу ближе, тянусь к его боку. Он не отстраняется, хотя я вижу, как напрягаются мышцы под моими пальцами, готовясь к боли. Когда я касаюсь раны, он даже не вздрагивает, только сжимает челюсть так, что желваки начинают ходить под кожей, и отводит взгляд куда-то в сторону.
— Сквозное? — спрашиваю я, пытаясь нащупать пальцами входное и выходное отверстия. Чувствую, как кровь тёплая и липкая течёт по моей руке.
— Рыжий достал нож, пока я его не добил.
— Твою мать, Дэмиан.
— Жить буду.
Я смотрю на него. Он бледный, это видно даже в темноте, на лбу выступает испарина, и дыхание чуть чаще, чем должно быть. Но стоит он ровно, держится прямо, и если бы я не видела рану своими глазами, если бы не чувствовала эту кровь на своих пальцах, ни за что бы не поверила, что его только что ударили ножом в бок.
— Как ты... — начинаю я и замолкаю, потому что не знаю, как сформулировать вопрос.
— Что?
— Ничего. Надо перевязать, пока ты не истёк кровью.
— Некогда. Сейчас сюда придут, у нас максимум пара минут.
— Тогда я останавливаю кровь, и мы идём. Это не обсуждается.
Я срываю с себя куртку, комкаю её, прижимаю к его боку с такой силой, что он шипит сквозь зубы, но молчит и терпит. Только пальцы, сжимающие пистолет, белеют на костяшках. Его свободная рука ложится поверх моей, сжимает мои пальцы. Я чувствую, какие они горячие, хотя на улице холодно.
— Ракель.
— Что?
— Ты могла уйти. Когда началась стрельба, ты могла рвануть назад и спрятаться где-нибудь в контейнерах, переждать, а потом выбраться.
— Могла.
— Почему не ушла?
Я смотрю на него в темноте, вижу только очертания лица, блеск глаз, и не знаю, что ответить. Потому что правда в том, что я даже не думала об этом варианте. Когда началось, я просто делала то, что он сказал. А когда он пришёл за мной, я побежала за ним. И это не было выбором в том смысле, в котором он спрашивает. Это было просто как дышать, как биение сердца, как то, что не контролируется сознанием.
— Ты сам знаешь почему, — отвечаю я наконец. Голос у меня тихий, потому что слова застревают где-то в горле.
Я чувствую, как его пальцы сжимаются на моей руке сильнее, почти до боли, и как он замирает на секунду, будто проверяет, правильно ли расслышал.
— Это не так больно, как то, что ты меня не выбираешь, — говорит он тихо. Голос усталый, но в нём нет ни жалобы, ни просьбы, ни даже надежды. Просто констатация факта, который он для себя уже давно решил.
— Что?
— Нож. — Он коротко выдыхает, и я чувствую, как под моей ладонью напрягаются мышцы живота. — Это пустяк, пройдёт, заживёт, забудется. А то, что ты до сих пор сомневаешься, выбирать меня или нет, вот это реально больно. Это не проходит.
Я смотрю на него и чувствую, как в груди разрастается что-то тёплое, тяжёлое, чему я не хочу давать названия. Потому что если дам, то обратной дороги уже не будет.
— Дэмиан...
— Тихо. — Он вдруг напрягается всем телом, и я чувствую это даже через касание. — Сюда идут.
Я замираю, прислушиваясь. Несколько человек совсем близко, может, через контейнер отсюда. Тихие голоса, но в ночной тишине слышно каждое слово.
Дэмиан убирает мою руку со своей раны, забирает куртку и сам прижимает её к боку, зажимая рану. Второй рукой он достаёт пистолет и передёргивает затвор. Звук в этой тишине кажется оглушительным.
— Сиди здесь, — говорит он. Голос такой обычный, будто он не раненый, будто не истёк кровью за последние полчаса.
— Ты истекаешь кровью, Дэмиан. Ты не пойдёшь никуда.
— Я в порядке.
— Ты не в порядке. У тебя дыра в боку.
— Ракель. — Он поворачивается ко мне, и я вижу его жёсткий, командный, не терпящий возражений взгляд. — Сиди здесь и не высовывайся. Я вернусь через минуту.
— Дэмиан.
— Сиди, я сказал.
Он выскальзывает из щели раньше, чем я успеваю его остановить, и исчезает в темноте. Я сижу в этой узкой щели, сжимая свой пистолет двумя руками, и слушаю. Секунда, другая, третья. Потом глухой звук, и сразу за ним ещё один, такой же. Потом возня, потом чей-то сдавленный хрип, и снова тишина.
— Выходи, — слышу я его тихий, спокойный голос, будто он на кухне кофе наливает.
Я вылезаю из укрытия, путаясь в собственном пистолете, и вижу его. Он стоит над двумя телами, пистолет в опущенной руке, на лице ни тени эмоций, ни напряжения, ничего. Только бледность стала ещё сильнее, чем была, и дышит он чуть тяжелее.