— Шок, множественные переломы рёбер, нужен рентген, — его голос был ровным. — Обезвоживание, ожог второй степени, массивные гематомы. Движение исключено, нужна фиксация, сильное обезболивание и, конечно, наркоз.
— Сделайте всё, что нужно, — мой голос прозвучал чужим.
— Нет, — Ракель повернула голову, и её зелёные глаза встретились с моими. В них не было страха, только пустота, за которой стояла стена. — Никакого отключения, я хочу всё помнить.
Я посмотрел на неё. Она была изуродована, сломана, но в её взгляде горела та самая упрямая искра, что сводила меня с ума. Она требовала своей боли, как доказательства, как оружия против меня, против них, против всего мира.
— Это адская боль, — холодно сказал я. — Ты не выдержишь.
— Я уже в аду, — прошептала она. — Благодаря тебе.
Россетти посмотрел на меня. В его взгляде читалось только одно, «Это невозможно вытерпеть». Я почти незаметно кивнул ему, пусть сделает, как она просит, а потом, как надо.
Пока ассистент готовил аппарат, Россетти вводил препарат в капельницу.
— Это сильный анальгетик, мисс, — сказал он нейтрально. — Вы останетесь в сознании, но боль станет фоновой.
Она слабо кивнула и закрыла глаза, не видя, как в ту же капельницу, вторым шприцем, он ввёл пропофол —седативный препарат.
Я отошёл, чтобы набрать Сильвера. Тот ответил сразу.
— Завод пуст, группа разбежалась. Похоже, его отряд был одноразовым, — голос Сильвера был лишён эмоций. — Ищем источник.
Кто-то дал приказ и отступил в тень, чтобы наблюдать за моей реакцией или, что хуже, чтобы выманить меня и изучить мои методы.
Я обернулся. Ракель лежала с закрытыми глазами, в медицинской маске. По её расслабленному, отрешённому лицу я понял, что препарат подействовал, она была здесь, но уже не в аду.
Я наблюдал, как они работали, рентген, обработка ожога, тугая фиксация грудной клетки. Процедура заняла больше часа. Когда всё было кончено, Россетти кивнул в сторону соседней двери.
— Переведём в палату для наблюдения. Она придёт в себя через несколько часов.
***
Она очнулась тихим, прерывистым стоном. Я сидел в кресле в углу её палаты с приглушённым светом, больше похожей на дорогой гостиничный номер, если не считать медицинского оборудования у изголовья.
Она зашевелилась, попыталась приподняться и замерла, когда лицо исказилось от вспыхнувшей боли. Потом её взгляд медленно, с трудом сфокусировался на мне и в её глазах мгновенное, животное понимание. Память вернулась вся, разом, а с ней и осознание обмана.
— Ты, — её голос был хриплым шёпотом, полным такой ненависти, что воздух в комнате стал гуще. — Ты усыпил меня, ты солгал.
— Да, — спокойно признал я. — Ты не смогла бы это вытерпеть.
— Я хотела помнить!
— Ты и помнишь, — отрезал я, не отводя взгляда. — Ты помнишь всё, что было до, как они тебя жгли и ломали, каждое их слово. Этого достаточно, остальное просто боль, которая ничего не даёт, кроме разрушения.
Она смотрела на меня, и слёзы ярости текли по её щекам, но спорить уже не было сил. Она откинулась на подушки и закрыла глаза, позволяя слезам просочиться сквозь ресницы.
— Они спрашивали у тебя про склады, цифры, пароли, — начал я, опускаясь на стул у изголовья. — Что ещё? Какие имена? О чём говорили между собой?
Она смотрела в потолок с каменным лицом.
— Дэмиан, — её голос был хриплым шёпотом, полным такой беспредельной усталости, что мне стало почти физически больно. — Уйди к чёрту. Просто уйди или убей меня сейчас, но не заставляй меня снова быть твоим свидетелем.
— Нет, — так же тихо ответил я. — Это не закончится, они вернутся или пришлют других. Единственный способ остановить это найти их и стереть. И для этого мне нужна твоя голова, твоя память, как бы ты меня сейчас ни ненавидела.
В её глазах что-то дрогнул гнев, пробивающийся сквозь апатию.
— Моя память? — она попыталась усмехнуться, и это вышло жутко. — Они жгли и ломали меня из-за тебя, из-за твоего дерьма, о котором я ничего не знаю! Я для них была расходником, расходным материалом! — её голос сорвался на хриплый, разорванный крик, и она закашлялась, снова хватаясь за бок. — И знаешь что? Они были правы. Я и есть расходник в твоей игре, ты спас меня не ради меня. Ты спас свою собственность, чтобы я могла рассказать тебе, где искать твоих врагов. Первое, что ты спросил, не «как я», а про свои грёбаные склады.
И в этот раз осознание ударило не по виску, а глубже, в то самое место, где когда-то билось что-то живое. Она была права. Всю дорогу, пока она стонала у меня на руках, пока я срезал с неё наручники, пока смотрел, как врач колет ей обезболивающее, я не думал о её боли. Я думал об угрозе, о следе, о враге. Она была не человеком, которого искалечили, а уликой, которую нужно было сохранить, живым доказательством, которое кричало о предательстве.