Сердце ударило в грудную клетку, отозвавшись острой болью в сломанных рёбрах. Я не откинулась, а подняла подбородок, встречая его взгляд. В его глазах бушевала ярость, но под ней азарт. Тот самый, с которым он когда-то смотрел на меня в тёмном переулке, как на диковинную добычу.
Я перевела взгляд на папку, на фото детей в дорогой школе.
— Вот она, — мой голос прозвучал хрипло. Я ткнула пальцем в фото, движение снова причинило боль, и я позволила боли отразиться на лице, увидев, как его глаза сузились. — Не они сами, а его инвестиция в нормальность. Клетка, которую он построил, думая, что это крепость.
Дэмиан не отступал, его лицо было в сантиметрах от моего.
— И что мне с этим делать, гений? — в его шёпоте сквозила насмешка, но она была обманчивой, он ждал, жаждал моего ответа.
Горький, знакомый адреналин заструился по венам. Это был тот же самый яд, что заставлял меня бежать от него, но теперь он заставлял меня не отводить глаз.
— Ты не тронешь их. Ты даже близко не подойдёшь, потому что если ты их тронешь, он станет мучеником, а ты чудовищем в глазах всех, кого он настраивал против тебя.
— Что же ты предлагаешь? — в его голосе сквозь ярость пробилось холодное, хищное, но настоящее любопытство
— Я предлагаю сыграть в его игру. Ты найдёшь не компромат на него, а ошибку в его бухгалтерии. Небольшую, но такую, из-за которой его безупречная репутация даст трещину и ты подаришь эту информацию тем, кого он считает своими покровителями, тем, в чьих глазах он идеальный менеджер. Пусть они сами начнут задавать вопросы. Его мир, его правила, пусть его же система начнёт его пожирать.
Он смотрел на меня, и в его глазах что-то медленно менялось.
— А потом? — тихо спросил он.
— А потом, — я заставила себя не дышать, чтобы не дрогнуть, — когда он будет отчаянно пытаться всё залатать, когда его идеальный мир затрещит по швам, вот тогда ты покажешь ему это фото и предложишь сделку. Не за его жизнь, а за его детей, его наследство. Ты дашь ему выбор исчезнуть и сохранить иллюзию, которую он построил, или остаться и наблюдать, как она рассыпается в пыль у него на глазах. Он выберет первое, потому что для таких, как он, идея безупречности важнее самой жизни.
Он выпрямился и вдруг его тень накрыла меня целиком. Секунду он просто смотрел, не на мои синяки, не на халат, а в глаза. Туда, где только что родилась эта холодная схема. В его зрачках плескалось что-то тёмное, голодное. Я уже видела это однажды в переулке, Тогда это значило добыча.
— Холодно, — сказал он тихо, и это слово упало в тишину, как камень в воду. — Расчётливо и безжалостно.
Он перечислял, и каждый эпитет звучал как самая извращённая похвала.
Медленно, слишком медленно, он протянул руку и провёл большим пальцем по моей щеке чуть ниже синяка, по скуле, к уголку губ. Прикосновение было шершавым, властным, не допускающим возражений. Оно обещало не нежность, а требовало права собственности.
— Ты учишься, — его палец замер на моей нижней губе, чуть надавил.
Я заставила себя не дышать. Не дёрнуться, не лизнуть этот палец, не укусить его, не сделать хоть что-то, что выдало бы, как бешено колотится сердце в сломанных рёбрах.
— Безжалостно это паяльная лампа, — мой голос не дрогнул, хотя внутри всё кричало. — А это просто бизнес. Тот самый, в котором он считает себя гением, пусть получит свою же монету.
Уголок его губ дёрнулся, тень улыбки, хищная и довольная. Он убрал руку, забрал папку и холод тут же вернулся на мою кожу.
— Отдыхай, — приказ, не забота. — Завтра начнём, ты мне понадобишься в ясном уме.
Дверь закрылась бесшумно и только тогда я позволила себе выдохнуть.
Дрожь, которую я сдерживала, вырвалась наружу, я вцепилась пальцами в одеяло, сжимая ткань так, что побелели костяшки. Это был страх и ненависть. Чистая, ледяная ненависть к нему, к ним, ко всему миру, который устроен так, что людей жгут паяльными лампами за то, чего они не знают.
Но под рёбрами, там, где боль от переломов пульсировала в такт сердцу, разрасталось что-то ещё. То, как он смотрел на меня, когда я говорил, как его палец задержался на моей губе. То, что в его глазах я была уже не вещью, не проблемой, не расходником. Я была силой.
Я зажмурилась, пытаясь стереть это наваждение. Это просто адреналин, просто тело не понимает, что опасность миновала. Но в темноте под веками снова всплыло его лицо затянутое той самой тенью, от которой у меня перехватывало дыхание ещё тогда, в переулке, когда всё только начиналось и я ещё не знала, чем это кончится.
Я ненавидела его так сильно, что это жгло сильнее, чем ожог от паяльной лампы. И в этом котле ненависти и страха зарождалось нечто третье, чудовищное и порочное, влечение к самой пропасти, на краю которой мы теперь стояли вместе. К игре, ставкой в которой была наша общая погибель.