И я уже не была уверена, хочу ли я победы или просто хочу, чтобы игра длилась вечно. Потому что в её пламени была единственная правда, которую я теперь знала, я была жива.
Глава 19
Ракель
Следующие дни превратились в странный, извращённый ритуал. Он приходил утром, приносил новые данные, садился на стул так близко, что его колено почти касалось края кровати. Мы разбирали схемы Марчелло, я говорила, он слушал. Иногда его рука ложилась мне на запястье, якобы чтобы привлечь внимание, но его пальцы всегда задерживались на секунду дольше, ощущая пульс под кожей.
Я ненавидела эти прикосновения и ждала их. Каждый раз, когда он уходил, комната становилась холоднее, тише и мертвее. Воздух терял его запах, табак, дорогой виски, что-то терпкое и опасное, от чего внутри всё сжималось в тугой узел. Я ненавидела себя за то, что различала этот запах за минуту до того, как он входил, что мои лёгкие, наученные болью, жадно ловили его как единственное, что делало этот стерильный склеп живым.
Вечером, когда солнце уже село, пришёл не он, а Эмма с ужином, но я знала, что он придёт. Чувствовала это в воздухе, как животное чувствует грозу.
Он вошёл поздно, когда я уже потушила свет, оставив только тусклый ночник. В его взгляде не было привычного расчётливого интереса, только усталость, сброшенная маска и что-то ещё тёмное, неспокойное, голодное.
— Её нашли, — сказал он просто, остановившись в центре комнаты. — Ошибку. Всё так, как ты сказала. Переплаты через офшорный фонд, который он считал мёртвым. Его покровители уже получили анонимный пакет.
Я сидела, прижавшись к подушкам, и смотрела на его широкие плечи, сбросившие напряжение, на сжатые кулаки, в которых всё ещё клокотала невыпущенная ярость. Он выиграл первый раунд по моим правилам, и это бесило его больше, чем любая победа, одержанная грубой силой.
— И что теперь? — спросила я тихо.
— Теперь мы ждём, пока трещина не станет пропастью. — Он сделал шаг вперёд. — Но я не могу ждать.
Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом. Близость его тела обожгла меня. Я почувствовала запах табака и виски, теперь он смешался с моим дыханием, проник в кровь, отравил всё, что ещё оставалось во мне здоровым.
— Чего ты не можешь ждать? — мой голос прозвучал шёпотом.
— Этого. — Его рука поднялась не к запястью, а к моей шее. Пальцы обхватили её, не сжимая, просто ощущая хрупкость костей под кожей, бешеный стук крови в сонной артерии. — Я не могу ждать, пока ты достроишь свою клетку из ненависти и расчёта, пока станешь холодной, как я, пока я перестану видеть в тебе огонь.
— Я не огонь. — Я чувствовала, как под его прикосновением всё тело наливается тяжестью и жаром. — Я пепел.
— Пепел это то, что остаётся после огня. — Он наклонился ближе, его губы оказались в сантиметре от моих, дыхание смешалось с моим. — И он ещё горячий, ещё может обжечь.
И тогда я поняла, что все эти папки, схемы, разговоры, игра в стратегию были всего лишь предлогом быть рядом, касаться, смотреть на меня не как на жертву или проблему, а как на единственное живое, настоящее, неконтролируемое существо в его мёртвом, выверенном мире. Он боялся потерять это, боялся, что я остыну, окаменею, превращусь в такую же, как Марчелло.
— Ты боишься, — вырвалось у меня с ошеломлённым пониманием.
Его губы дрогнули, почти в улыбке, лишённой всякой теплоты.
— Я боюсь скуки, котёнок. А ты самая захватывающая вещь, что случалась со мной за последние десять лет.
И он поцеловал меня. Это не было похоже на тот первый поцелуй в его кабинете, властный, яростный, утверждающий право собственности. Этот был признанием поражения, признанием того, что его контроль надо мной и ситуацией неполон. В нём была горечь, ярость, отчаяние и та самая непобедимая, проклятая тяга, которая свела нас вместе с самого начала.
Я не ответила сразу, замерла, позволив его губам жать на мои и ощущая, как всё внутри сжимается в тугой болезненный узел из ненависти, страха и того самого предательского влечения, что пустило корни в самом тёмном углу моей души. Я вцепилась пальцами в его волосы, не лаская, а сжимая, притягивая его ближе, грубее, укусила его за губу, чувствуя на языке солоноватый привкус крови. Он глухо застонал от боли или торжества, я не знала, и его руки обхватили мои бока, прижимая к себе так, что заныли сломанные рёбра. Боль смешалась с наслаждением, образовав ядовитую ослепительную смесь, и следом за этим пришло омерзение к нему, к себе, к тому, как легко моё тело предавало мою ненависть.