Мы целовались как два тонущих, которые хватаются не для спасения, а чтобы утянуть на дно друг друга. В этом поцелуе было всё, и грязь ангара, и холод его кабинета, и боль от наручников, и ярость от его лжи, и та невыносимая мучительная связь, которую нельзя было разорвать, даже если бы мы этого захотели.
Он первый оторвался, тяжело дыша, с тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков глазами и алеющей капелькой крови на нижней губе.
— Вот. — Он прошептал хрипло. — Вот кто ты есть. Не пепел, а пламя, и оно сжигает нас обоих.
Я задыхалась, пытаясь вернуть себе контроль над дрожащим телом.
— Я ненавижу тебя. — Это была самая чистая правда, которую я когда-либо говорила.
— Знаю. — Он провёл большим пальцем по моей распухшей губе, стирая следы своего поцелуя. — И это единственное, что мешает мне сломать тебя окончательно. Потому что сломать можно только то, что сопротивляется, а я хочу, чтобы ты сопротивлялась вечно.
Он поднялся с кровати, поправил смятый пиджак и снова стал тем самым Дэмианом, холодным, собранным, опасным, но в его взгляде остался ожог, а на губе моя метка.
— Завтра. — Он уже поворачивался к двери. — Марчелло начнёт паниковать, нам нужно быть готовыми.
Когда он ушёл, я медленно провела языком по губам, всё ещё чувствуя вкус его крови и своей победы, страшной, ужасной, порочной победы. Я ненавидела его. Я ненавидела себя за то, что губы всё ещё помнят его вкус сильнее, чем боль. Я ненавидела эту проклятую химию, которая делала меня сообщницей в собственном падении. Он боялся моей холодности, значит, холодность моё оружие, но как быть холодной, когда каждое его прикосновение разжигает адский огонь? Как ненавидеть того, чьё признание твоей силы стало единственным, что имеет значение в этом новом, чудовищном мире?
Ответа не было. Была только густая тёплая тьма за окном и пульсирующая боль в губах, напоминавшая, что граница между ненавистью и страстью стёрта окончательно и бесповоротно.
Дверь снова приоткрылась. Он не вошёл, лишь вставил в проём плечо, его силуэт резал полоску света из коридора.
— И знай, Ракель. — Его голос прозвучал низко, обжигающе откровенно, без намёка на игру или насмешку. — Если бы не твои сломанные рёбра, если бы ты не была так бледна и не дрожала от каждого моего взгляда, я бы взял тебя прямо сейчас на этой больничной койке, чтобы ты наконец поняла раз и навсегда, чья ты. Не через схемы или расчёты, а через боль, которую ты любишь, и через ту силу, которую в себе ненавидишь.
Он сделал паузу, давая этим тяжёлым и влажным словам висеть в тишине.
— Так что выздоравливай быстрее. Моё терпение не вечно, а твоё сопротивление, — он усмехнулся коротко и беззвучно, — оно только делает тебя ценнее.
Дверь мягко закрылась, оставив меня в полной темноте, но теперь тьма была не пустотой, а чем-то густым, как его голос, и тяжёлым, как обещание в его словах. Дрожь, пробежавшая по телу, была не от страха, а от предвкушения, чудовищного, недопустимого предвкушения.
Война продолжалась, но правила снова изменились. Самым страшным оружием оказалась не ненависть, а эта тлеющая порочная надежда. На что? На окончательное уничтожение или на то, что в этом пламени мы сгорим не до пепла, а до чего-то нового, чудовищного и единого?
Я зажмурилась, впиваясь пальцами в простыни. «Выздоравливай быстрее» звучало и как приговор, и как единственная молитва, на которую я была ещё способна.
Дэмиан
Я сидел за столом, разбирая отчёт о вчерашних потерях. Цифры должны были меня занимать, но я снова возвращался к одному и тому же моменту, к её лицу в свете лампы в больничной палате. Актив. Инструмент. Я повторял эти слова как мантру, но перед глазами стояло другое, не схема, не отчёт, а её лицо в полумраке, когда она смотрела на меня не как на врага, а как на единственную реальность в своей клетке. Ложь. Всё это было ложью. И самой опасной ложью было то, что я пытался убедить себя, будто всё ещё контролирую эту игру.
В этот момент дверь моего кабинета распахнулась с такой силой, что отскочила от стопора и снова захлопнулась уже от его руки. Бланко вошёл, закрыл дверь и остановился посреди комнаты. Его лицо, обычно являвшее собой образец контроля, сейчас было напряжено, и каждая черта выдавала сдержанную ярость. Его тишина была гораздо громче любого крика.
— Ты перешёл грань, Дэмиан. Ты поставил на кон всё, себя, операцию, репутацию, которую мы строили годами. Из-за чего? Из-за неё. Пока ты в одиночку штурмовал тот проклятый ангар, мне приходилось держать здесь весь фронт, отвлекать людей, которые спрашивали, где босс, лгать нашим же союзникам. Если бы это была ловушка, а не два болвана с паяльной лампой, тебя бы уже не было. Ты сделал её своей слабостью, явной, признанной перед всеми. Марчелло это только начало. Теперь каждый, кто захочет тебя достать, будет бить именно по ней. Ты сам создал точку давления на самого себя и подменил интересы семьи личной одержимостью.