Он выложил всё это без пауз, ровным негромким голосом, который резал воздух точнее крика. Я откинулся в кресле, давая ему закончить. Моё собственное раздражение было холодной и тяжёлой глыбой где-то в глубине, материалом для будущих решений, а не для спора.
— Она не слабость. — Мой голос прозвучал почти отстранённо. — Она актив. Пока все наблюдали моё иррациональное поведение, она предоставила нам ключ к Марчелло, ту самую ошибку в его бухгалтерских схемах. Она мыслит категориями, которые он понимает, потому что видит в нас с ним одну природу, и она права в этом. Она наше отражение, Бланко, и в текущих обстоятельствах наше оружие.
Бланко фыркнул, но его взгляд уже анализировал мои слова, отбрасывая эмоции. Рациональный расчёт был его второй натурой.
— Оружие с обратной отдачей. Ты допустил, чтобы оно влияло на твоё суждение. Я видел, как ты на неё смотришь. Это не взгляд на инструмент, а что-то другое, и это опасно.
— То, как я смотрю на неё, тебя не касается. Твоя задача обеспечить, чтобы информация о схемах Марчелло анонимно легла на стол тем, от кого зависит его репутация, чисто и без следов, и чтобы его идиллическая семейная жизнь оставалась абсолютно нетронутой до нужного момента.
— И ты планируешь и дальше бросать всё и мчаться к ней по первому сигналу, ставя под угрозу всё остальное?
— Нет, больше этого не потребуется. Теперь я вижу их цель, им нужно, чтобы я выглядел уязвимым, управляемым через эту самую уязвимость. Что ж, они получат этот спектакль. Они будут пялиться на моё предполагаемое безумие и совершенно пропустят момент, когда их собственная система начнёт давать сбой по составленному ею плану. Она не случайная помеха, а точный диагноз ситуации. И мы только что поставили диагноз нашему врагу.
В кабинете повисла тишина. Гнев Бланко угас, сменившись привычной холодной оценкой рисков и выгод. Он молча кивнул, один короткий кивок, поручение было принято к исполнению.
— Я сделаю как ты сказал, но если этот диагноз окажется ошибочным, потеряем мы не только её. Империя не прощает ошибок, даже тех, что выглядят как гениальный ход.
Он развернулся и вышел, на этот раз закрыв дверь с почти неслышным щелчком. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь едва слышным гулом техники. Он был прав, конечно, но он не понимал сути произошедшего сдвига. Игра изменила правила, и та, кого все считали лишь пешкой или, в лучшем случае, слабостью, только что показала, что может быть стратегом. Моя задача теперь была не в том, чтобы защищаться от этой новой реальности, а в том, чтобы оседлать её, направляя разрушительную силу в нужное русло и ни на секунду не забывая, что эта сила может обратиться и против меня.
Ракель
Боль утратила свою абсолютную власть, превратившись в фоновый шум существования, в низкое непрекращающееся гудение, напоминавшее о пределах прочности собственного тела. Я научилась дышать поверх неё, мыслить сквозь её туманную пелену, и мысли мои стали холодными, острыми и безжалостными.
Я сидела не в своей комнате, а в малопосещаемом кабинете на втором этаже, куда меня перевезли под предлогом смены обстановки. На самом деле это была ещё одна клетка, просто с видом на другой сектор сада. Передо мной на широком столе из тёмного дуба были разложены файлы, не те, что приносил Дэмиан для кратких обсуждений у моей кровати, а настоящий архив, финансовые отчёты подставных фирм, расшифровки звонков, снимки со скрытых камер, запечатлевшие Марчелло в его безупречном отутюженном мире.
Дэмиан стоял у окна спиной ко мне, наблюдая, как сумерки проглатывают последние полосы багрового света на горизонте. Его молчание было тяжёлым, насыщенным невысказанным напряжением. Мы не касались темы того ночного визита, того поцелуя, а вместо этого играли в новую игру, где фигурами были миллионы долларов и человеческие жизни, а доской служил весь город.
— Он не станет выводить активы через привычные каналы. — Мой голос прозвучал в тишине комнаты сухо и отстранённо, будто я комментировала погоду. — Он параноик, он знает, что ты можешь отследить его основные счета. Ему нужно что-то изящное, то, что выглядит как неудача, а не как хищение.
Дэмиан медленно повернулся. На нём были тёмный трикотажный свитер и простые брюки, но даже в этой кажущейся неформальности сквозила неприкрытая мощь. Его тяжёлый оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, задержался на повязке, скрывавшей следы ожога на лодыжке, и вернулся к моим глазам. Повязка чесалась, кожа заживала, стягивалась, оставляя шрам. Интересно, заживает ли душа так же?