Слово девушка прозвучало как пощечина. Андрес побледнел, его глаза метнулись от лица Дэмиана к моему, ища подтверждения или опровержения. Он видел только каменную маску, которую я с отчаянием пыталась удержать на месте.
— Твоя… — Андрес не закончил, потому что смотрел на руку Дэмиана на моем плече.
И тогда Дэмиан совершил то, от чего у меня похолодела кровь. Не сводя с Андреса ледяного взгляда, он наклонился ко мне, медленно, театрально, словно каждое движение было рассчитано на то, чтобы причинить максимальную боль. Его губы коснулись моих не в порыве страсти, а в демонстрации безраздельного права собственности. Поцелуй был твердым, властным, продолжительным. В нем не было ни капли нежности, только ядовитая смесь ревности, злости и желания унизить нас обоих, меня за то, что у меня оказался друг, а его за саму попытку приблизиться ко мне.
Я замерла, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы бессилия и стыда. Он оторвался, скривил губы в презрительной усмешке и мягко, почти ласково смахнул слезу большим пальцем, не отрывая глаз от Андреса.
— Видишь? Она очень ранима, и сейчас все ее время и внимание принадлежат мне. Так что, если ты действительно ее друг, оставишь нас в покое, навсегда.
Андрес стоял словно парализованный, на его лице бушевала буря из шока, боли и нарастающего ужаса. Он посмотрел на меня в последний раз, и в его взгляде уже не было рыцарской решимости. Там была жалость, а это было невыносимее всего.
— Прости, — прошептал он сорвавшимся голосом. — Я просто хотел помочь.
Он развернулся и почти выбежал из кабинета, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.
Тишина, которая воцарилась после его ухода, была оглушительной. Дэмиан убрал руку с моего плеча, и я почувствовала, как на коже остается жгучий след. Он медленно обошел меня и сел на край стола, приняв позу полного, расслабленного владычества.
— Друг, — проговорил он наконец, растягивая слово, и в его голосе закипела сдержанная ярость. — Он трогал тебя? Конечно, трогал. Смотрел этими своими честными, глупыми глазами, говорил, как поможет, как спасет. — Он фыркнул, и звук был полон ледяного презрения. — А ты попросила охрану оставить его.
Я собрала всю свою волю, чтобы голос не дрогнул. Слезы высохли, оставив после себя только едкую, язвительную горечь.
— О боже, — прошептала я, глядя на него с фальшивым удивлением. — Ты ревнуешь. Так мило, неужели великий Дэмиан Блэквуд почувствовал угрозу в лице студента-первокурсника? Боишься, что его чистая, искренняя забота перевесит твои изысканные методы ухаживания? Паяльные лампы и наручники, должно быть, проигрывают в сравнении с искренним беспокойством.
Его лицо исказилось, я попала в цель. Под холодной маской проглянула настоящая, дикая, иррациональная ярость.
— Он не представляет для меня никакой угрозы, — прошипел он, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала исходящий от него жар. — Он насекомое, и если он снова подползет слишком близко, его раздавят. Но тебя… — Его рука снова взметнулась, но на этот раз он лишь провел костяшками пальцев по моей щеке, и это прикосновение было пугающе нежным после только что случившегося. — Тебя он трогать не смеет. Никто не смеет, слышишь?
— Я никому не принадлежу, — выдохнула я, но это прозвучало слабо, как детское упрямство.
— Лжешь. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было торжество. — Ты принадлежишь тому миру, который сейчас изучаешь на этих бумагах. Ты принадлежишь той ярости, что горит в твоих глазах, когда ты ищешь слабое место у врага. Ты принадлежишь мне, потому что только я вижу в тебе это, только я дал тебе это. Этот парень видел в тебе жертву и этим подписал себе приговор в твоих же глазах. Не так ли?
Он снова встал, глядя на меня сверху вниз, и его взгляд был теперь аналитическим.
— Твоя язвительность, кстати, только подтверждает мою правоту. Ты злишься не потому, что я его прогнал, а потому что он увидел тебя слабой. И потому что теперь он еще один свидетель твоего падения, которого нужно будет обмануть или устранить. Он стал проблемой в твоей игре, котенок, и тебе это не нравится, потому что проблемы нужно решать жестоко и эффективно. А ты к нему что чувствуешь? Благодарность? Нежность?
Он ждал ответа, наслаждаясь моим молчанием, моей внутренней борьбой. Я ненавидела его в эту секунду больше, чем когда-либо, потому что он был прав. Андрес из союзника, из луча нормальности превратился в угрозу, и эта мысль отравляла душу.