— Знаешь, — сказала я, когда виски приятно обжег горло, — Марчелло сказал мне одну странную вещь.
— Какую?
— Что я стою того, чтобы рисковать.
Дэмиан усмехнулся.
— Он прав, только он не понял главного.
— Чего?
— Что рисковать тобой я не собираюсь.
Я повернулась к нему. В полумраке его глаза блестели, две льдинки, отражающие огни ночного города.
— Ты сам себе противоречишь, Дэмиан. Сначала говоришь, что я твой самый ценный актив, а теперь, что рисковать не собираешься. Активы для того и существуют, чтобы ими рисковали.
— Ты не актив.
— А кто? — я нахмурилась.
Ответа не последовало. Он просто смотрел на меня в упор, и в этом взгляде было столько всего, что слова стали лишними. Я вдруг остро осознала, как тихо в комнате, как громко бьется мое сердце и как близко он сидит, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела, но недостаточно, чтобы коснуться.
— Иди спать, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, будто слова давались с трудом. — Завтра у нас много работы.
— Ты меня прогоняешь?
— Я тебя берегу. — Он встал и шагнул ко мне, и поднял руку, касаясь пальцами моей щеки с такой осторожностью, словно я была не живым человеком, а хрупкой статуэткой, которую боялись разбить. — Иди, Ракель, пока я не забыл, почему не могу взять тебя прямо сейчас.
Я смотрела на него, чувствуя под пальцами тепло его ладони, чувствуя, как от этого легкого прикосновения по всему телу разливается странная, тягучая истома, и понимала, что он прав, если я останусь здесь еще хоть на минуту, тонкая стена между нами рухнет, и тогда уже ни его сдержанность, ни мои сломанные ребра не смогут ничего остановить.
Я кивнула, не доверяя голосу, и направилась к лестнице, но на полпути остановилась и обернулась. Он стоял там же, где я его оставила, и смотрел на меня, темный силуэт на фоне ночного города, человек, который должен был быть моим врагом, но стал чем-то совсем другим.
— Дэмиан, спасибо.
— За что?
— За то, что не сделал сегодня больно.
Едва заметная улыбка мелькнула на его лице, почти неуловимая, но я успела ее поймать, прежде чем она исчезла.
— Не благодари раньше времени, котенок. Война только начинается.
Я не ответила, просто пошла дальше, в свою комнату, чувствуя, как пульсирует метка на шее, как горит кожа там, где он касался, и как странно, пугающе хорошо мне от того, что он не сделал того, что мог бы сделать.
Уже в постели, глядя в темноту и слушая, как за окном шумит ночной город, я поймала себя на том, что уголки губ сами ползут вверх. Я даже не пыталась ее сдерживать, в конце концов, здесь, в темноте, никто не видел, а я сама не до конца понимала, чему именно улыбаюсь, его странной, неожиданной нежности, собственной предательской слабости или тому, что в этом аду, где каждый день мог стать последним, все-таки нашлось место для чего-то, что не было ни болью, ни страхом, ни ненавистью.
Глава 23
Ракель
Утром я проснулась оттого, что солнечный свет нагло пробивался сквозь щели в шторах, раскладывая на полу длинные золотистые полосы. Тело чувствовало себя так, будто я не спала, а всю ночь разгружала вагоны, мышцы ныли, голова была тяжелой, а в груди поселилось странное тягучее ощущение, которое я не хотела анализировать.
Встав с кровати, я подошла к зеркалу и замерла. Засос выглядел ярко, сочно, с легким синеватым оттенком по краям и темной бордовой серединкой. Идеальный круг на изгибе шеи, там, где его невозможно спрятать под воротником.
— Черт, — выдохнула я, прижимая ладонь к коже. — Черт, черт, черт.
В голове пронеслась паника. Сегодня университет, лекция по макроэкономике, на которой будет половина потока. Кассандра, которая теперь знает, с кем я сплю, и явно не упустит возможности использовать это. Амелия, которая будет смотреть на меня своими честными глазами. И Андрес, который снова писал вчера вечером, я видела уведомление, но не открыла.
Я заметалась по комнате, перебирая гардероб. Водолазки слишком жарко для сицилийского утра, шарф будет выглядеть подозрительно, будто я специально прячу что-то. Пластырь телесного цвета есть, но заклеить такое пятно пластырем значит привлечь еще больше внимания.
В итоге я остановилась на простой белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, попыталась распустить волосы так, чтобы они хоть немного прикрывали шею. Выглядело это жалко, но другого плана не было.
Эмма принесла завтрак, и я поймала на себе ее быстрый взгляд, скользнувший по моей шее. Она ничего не сказала, конечно, просто делала свою работу с безупречной нейтральностью, но в этом молчании читалось больше, чем в любых словах.