Ох, не учит никого и ничему чужой горький опыт, и никогда не учил. И потом, гораздо проще убрать к чертям собачьим надоеду-следователя, чем перестать воровать.
Подохнешь как собака, и никто не узнает, где могилка твоя. Что, из искры возгорится пламя? Да ничего ниоткуда не возгорится, да и какая, в сущности, ему, Константину Андреевичу Лопатину, будет тогда разница?"
Его размышления были прерваны телефонным звонком.
– Да пошел ты, – сказал телефону Лопатин, Не двигаясь с места. Ему хотелось завыть.
Телефон продолжал звонить.
– Господи, ну что вам еще надо? – простонал Константин Андреевич, направляясь в прихожую. У него мелькнула мысль, что это может быть жена, а то и, чего доброго, теща, сохранявшая в свои девяносто три года завидную бодрость духа и так же, как и ее дочь, всегда не жаловавшая зятя, и заторопился.
Голос в трубке снова был мужским и незнакомым.
– Господин Лопатин? – осведомился голос. – Молчите и слушайте, у нас очень мало времени. Ваш телефон прослушивается, так что постарайтесь воздержаться от междометий. Вы меня поняли?
– Черт бы вас всех подрал, – сказал Константин Андреевич.
– Я же просил… Я хочу вам помочь. Надо встретиться. Приходите в парк. Беседку возле пруда знаете?
– В нашем парке? Знаю…
– Вот и приходите. Я буду ждать с семнадцати пятидесяти до восемнадцати десяти. Искать меня не надо, я подойду к вам сам.
Час от часу не легче, подумал Константин Андреевич.
– Что… – начал было он, но связь уже прервалась.
Положив трубку, он вернулся в кухню (в комнату по вполне понятным причинам ему заходить не хотелось), закурил еще одну сигарету и попытался обдумать новый поворот событий. «Я хочу вам помочь…» Хотелось бы верить, хотя скорее всего это просто провокация. А какой смысл людям Агапова, этим его «борейцам», его еще на что-то провоцировать? Он и так у них, можно сказать, в кармане… Идти на встречу было страшно, а не идти – глупо.
К тому же, как ни пытался Константин Андреевич настроить себя на неизбежность предстоящих неприятностей, в душе упорно жила и никак не желала умирать трусливая надежда на то, что все еще как-нибудь рассосется.
Докурив, Лопатин вздохнул и взялся за уборку.
Глава 6
Старший группы наружного наблюдения частного охранного агентства «Борей» майор спецназа в отставке Николай Викторович Балашихин проснулся поздно и сразу посмотрел на часы. В окно било солнце. Ложась спать утром, он забыл опустить жалюзи, а пробуждение при полном солнечном освещении всю жизнь ассоциировалось у него с опозданием, но брошенный на циферблат дорогого хронометра взгляд сразу успокоил майора: он не проспал и трех часов, что в его уже не юношеском возрасте можно было считать неплохим результатом, учитывая то, что он ухитрился-таки выспаться и чувствовал себя бодрым и полностью отдохнувшим.
– Старая гвардия, – объяснил он неизвестно кому и одним движением сбросил ноги с постели.
Он всегда вставал быстро, не позволяя себе нежиться под одеялом. Сама мысль о том, что, будучи здоровым, можно лежать в постели, смотреть в потолок и почесываться, понапрасну убивая минуты (а то и часы!) и без того короткой жизни, казалась ему абсурдной.
Не одеваясь, он распахнул балконную дверь и вышел в лоджию, с легким неудовольствием отметив тот факт, что утренняя прохлада уже уступила место полуденной жаре.
Впрочем, это все-таки был не Кандагар, а столица нашей Родины город-герой Москва – такую жару можно было пережить. Не сгибаясь в поясе, Балашихин бросил свое крепкое тело на бетонный пол лоджии, уперся кулаками в твердый цемент и принялся отжиматься, пока на спине и плечах не выступил пот, а произошло это не скоро.
Дом, в котором отставной майор купил себе квартиру, был из тех, что принято называть элитными, хотя, насколько мог заметить Балашихин, шваль, населявшая три его подъезда, если и относилась к какой-нибудь элите, то разве что к финансовой, да и то с большой натяжкой. Так или иначе, лоджии здесь были огромными, и майор, делая утреннюю зарядку, мог не бояться со всего размаха въехать какой-нибудь частью своего тела в стену или окно.
Как следует размявшись, Балашихин перешел к упражнениям на перекладине, используя в качестве последней перила лоджии. В этих акробатических экзерсисах над двенадцатиэтажной пропастью была, конечно, изрядная доля мальчишеского фанфаронства, но Николай Викторович никогда и не скрывал этой черты своего характера.
Закончил он, как всегда, коронной стойкой на руках, длившейся ровно две с половиной минуты по хронометру.
На исходе второй минуты стояния вверх ногами на перилах из соседней лоджии выглянула огромная, угольно-черная голова соседского мастифа Лелика. Лелик с комичным недоумением посмотрел на Балашихина, поставил торчком маленькие треугольные уши и гулко, как в огромную бочку, вопросительно гавкнул.
– Сам ты гав, – доверительно, хотя и с некоторой натугой из-за прилившей к голове крови, сообщил ему Балашихин. – Присоединяйся!
– Гав, – повторил Лелик и убрал голову. Присоединяться к сумасшедшему соседу он явно не хотел.
– Ну и фиг с тобой, – напутствовал его майор и мягко спрыгнул обратно в лоджию.