Тень
Иногда мне кажется, что броситься в Сену – не самая моя плохая идея. Во всяком случае, ее холод и темнота – это ненадолго, и только один раз.
А в пытке я живу каждый день.
Мне пытка видеть тебя, и точно понимать, что ты меня не замечаешь. Нет, я знаю, я всё знаю: я лишь тень! Я переписываю для тебя речи, которые ты торопливо записываешь на листах бумаги, зачеркивая, торопясь, когда приходит к тебе очередная блестящая мысль или красивый оборот.
Ты даже не знаешь сам, как сложно с тобой было начинать работать! Это сегодня, три месяца спустя от теневого моего положения и плена чувств, я могу, не особенно утруждаясь, прочесть, что и где написано. Я вижу слова под чернильными кляксами, не пропускаю того, что написано сбоку, сверху, и всех тех указательных стрелочек, которыми испещрен каждый твой лист.
И каждый раз, когда смотрю на текст очередного твоего выступления – поражаюсь! Да, поражаюсь неизменно, как точно ты подбираешь слова, фразы и обороты, что даже через бумагу чувствуется их мощь и неколебимость.
Ты и сам…неколебим.
Я не знаю, что творится в залах вашего Конвента, Национальном Собрании и вечерах, я не знаю, что говорят другие – только газеты могут сказать что-то, но они не отразят ведь ничего, кроме сухости фактов, и от этого моего незнания мне досадно. Я так люблю слушать, когда ты репетируешь или, когда к тебе приходят и у вас начинается спор…или не спор – всегда сложно понять, когда вы протестуете друг против друга, когда возражаете, а когда поддерживаете. Я поражаюсь этому неизменно, прислушиваясь у закрытых дверей.
И мне кажется иногда, что ты об этом знаешь! Знаешь, что я подслушиваю.
Но ты никогда не поймёшь истинной моей причины. Ты можешь думать все, что угодно: что я просто любопытная женщина, что я патриотка и истинная служительница нации, но ты никогда не угадаешь, что я слушаю даже не речи, в которых безумно много непонятного, а то, что я слушаю тебя, твой голос и все то пламя речей, все обороты и даже эта чертова латынь, которой я не умею понимать – вот, что мне важно!
Я уверена, что ты можешь любить. Видела карикатуры (о, как они были бездарны, я купила несколько и тут же сожгла), в тех карикатурах ты изображен как палач, существо жестокое, насквозь кровавое, бессердечное, но я знаю, что ты можешь любить.
Просто пока люди любят друг друга, ты полюбил ту единственную, что может быть равной твоим чувствам – Францию.
Ты любишь ее так, что тебе не жаль никого и ничего ей в жертву. Ты отдашь ей свою жизнь и свою душу также спокойно, как чужие души и чужие жизни. И, если бы я могла заслужить хоть один благосклонный взгляд, принеся себя в жертву, я бы сделала это.
Но я только и могу, что переписывать. Я ничего не понимаю в борьбе, и в том, как попасть в нее. Я хожу тенью по улицам, стараясь не отвечать на вопросы хмельных от дешевого вина или побед (а может быть – поражений) граждан, не говорю, у кого я работаю, молчу о своем мнении на чье-нибудь выступление…
А как мне не молчать? Я – тень! Я тень в твоем доме. Мне кажется, что ты не назовешь моего имени или не узнаешь в толпе, потому что тебе неважно, кто переписывает для тебя речи – тебе важна лишь суть того, что они переписаны аккуратно, разборчиво и быстро.
Тебя называют орудием гильотины, суда и смерти, а я – орудие твоего письма, твоих мыслей. Если угодно – я твои перо, чернила и рука.
И я до ужаса хочу потерять все чувства!
***
В мои обязанности входит только переписывать за тобою, раскладывать листы в пронумерованном тобой порядке – работа трудная, потому что ты, как правило, готовишь сразу не меньше четырёх-пяти речей и выступлений в день. И у меня остается только один вопрос – как ты вообще это успеваешь?!
Тебя часто нет. Ты где-то выступаешь, ходишь с кем-то по улицам, и откуда берет исток твоя неутомимость? Возвращаясь, ты садишься за бумаги, что-то пишешь, ходишь по комнате взад-вперёд…
Мне чудится, что тебе не нужен сон вообще. Сон это для людей, а ты едва ли человек. У людей не бывает такой работоспособности. Люди нуждаются в отдыхе, в пищи…
В мои обязанности не входит готовить тебе обед, но я занимаюсь этим, и едва ли ты вообще заметил это! Впрочем, мне это делать легко – надо унять мысли, отвлечься, а тебе, если не ставить периодически еду, ты и не вспомнишь долгое время о том, что вообще нужно есть. Тебя угнетает все то, что нуждается в подкреплении. Тебя раздражает, что нужно есть, спать – это всё отнимает части жизни…
И, наверное, я тоже безумная, как и ты, как и наши улицы, если это я в тебе тоже люблю.
Каждый раз, когда за тобой закрывается дверь – мне кажется, что ты уходишь навсегда. Я не знаю – вернешься ты через полчаса или в ночь, или вообще не придешь, если вдруг что-то изменится, и ты сам погибнешь!