Тебе плевать на свою жизнь, уж точно плевать на мою, и я знаю, что смерть забирает лучших. Ты слишком сильно на виду, любимец толпы – и это сыграет злую шутку. Я знаю, что так часто бывает.
Впрочем, может быть, я просто совсем глупа? Может быть, ты видишь на сто шагов дальше, и давно уже знаешь, как уйти от смерти? Если бы ты хоть раз поделился своими мыслями!
***
Но каждый день одинаков.
Я встаю, когда утро только начинает сереть. Мои ноги касаются холодного каменного пола, и я просыпаюсь, умываюсь холодной водой, наспех одеваюсь, кое-как прибирая волосы, тороплюсь в свою каморку, что прячется подле твоего кабинета и жду.
Ждать недолго – около пяти минут, а потом открывается дверь, и входишь ты, на ходу перечитывая листы. Замираешь, увидев меня:
-Доброе утро, ты уже встала?
И, не дожидаясь моего ответа, уже возвращаешь к бумагам:
-Мне нужно это в первую очередь, это к обеденному выступлению. Это к вечеру. А это в двух экземплярах – это я отошлю. Так…это вот не готово еще – отложи, но напомни вечером. Или завтра утром.
Забираешь готовые речи, сухо благодаришь или ограничиваешься кивком и выходишь прочь – к тебе уже обычно к этому времени кто-то да уже приходит или ты сам торопливо уносишься, в любом случае – у меня остается где-то четверть часа, чтобы привести себя в порядок, собрать какой-нибудь завтрак и приступить к работе.
Я научилась делать все с максимальной быстротой и аккуратность.
И каждое утро одинаково серое, похожее на предыдущее. Лишь раз ты задержался. Я ждала уже пять минут, десять, четверть часа…
Уже беспокоилась, что ты заболел, как вдруг открылась дверь, и ты вошёл, наконец, с кипой бумаг, неожиданно, не желая доброго утра, промолвил с извиняющейся улыбкой:
-Не мог сочинить одному паршивцу достаточно оскорбительного памфлета!
И снова унесся прочь.
А памфлет тот я не переписывала – я прочла его в газете. Действительно, едкий и блистательный слог, пестрящий разнообразными сравнениями, намеками и отсылками.
-Из тебя мог бы выйти потрясающий поэт, - неосторожно заметила я следующим вечером, когда передавала готовые работы в его руки. – Прочла твой памфлет в газете…
Последовала насмешливая улыбка:
-Памфлет удался на славу!
И тут же грусть коснулась твоего лица – грусть странная, незамеченная мною прежде, сделавшая твое лицо еще более красивым.
-Только вот он нашел его слишком уж напыщенным.
-Кто? – быстро переспросила я, в общем-то догадываясь, чье мнение так ты уважаешь и принимаешь.
Ты не ответил, отмахнулся и вернулся к бумагам, проверяя переписанное мной. Оставалось только выйти.
***
Твои гости – одинаково мрачные, насквозь серьезные, торжественные. Их карикатуры болтались по улицам, их портреты на этих улицах же и рисовались, перерисовывались – странное дело!
Про некоторых говорили шепотом, будто бы опасаясь, что могут услышать, но говорили все, что думали. Про других говорили открыто, но тщательно выбирали слова. И это был странный контраст – говорить тайком, но то, что в мыслях, или открыто, но по заученному?
А заученное менялось с быстротой, неподвластной разуму. Сегодня надо было хвалить кого-то, и его хвалили, а завтра – ругали, так как надо было ругать.
Я подкрадывалась к твоим дверям, я слушала ваши обсуждения, потому что желала слушать именно тебя, твой голос – но даже так, не понимая и преследуя лишь одну, как ты бы сам сказал «низменную» цель, я понимала, что всё не просто так и скоро…непонятно как быстро, но скоро, что-то произойдет очень страшное.
И страх сжимал мне горло петлей, и, только цепляясь за стену, чтобы не упасть, я находила в себе силу устоять, прогоняя страшное видение и твоей смерти.
Я зажмуривалась, и чёрная холодная вода Сены словно бы уже касалась меня, словно бы уже произошло то, самое страшное действие и оставалось только броситься в нее, в воду, в бездну и пришло бы утешение моих кипящих мыслей.
***
Даже самые неутомимые могут ослабевать! Ты отрицаешь это, я знаю, пусть ты и не догадываешься об этом моем знании, но я вижу иногда, как теряется твой взгляд, как ты смотришь в окно, явно не видя его.
Если бы ты поделился своей ношей! Если бы только поделился ею со мной, клянусь, тебе стало бы легче!
Я – тень, тенью была и тенью умру, но я могла бы забрать хоть часть твоей боли и тяжести. Если бы ты только доверил мне эту тяжесть!
Тень не имеет права любить и быть замеченной в этой любви, но тень может быть рядом. И я остаюсь рядом с тобой, хотя меня давят и стены, и тошно смотреть в окна. Я боюсь, но я – тень, я буду рядом, даже если ты не заметишь моего присутствия, даже если ни разу ты не назвал меня по имени.