—И..?— в голове моей словно кто-то в насмешку звучно подорвал хлопушку, распугивая все мысли да вызывая противный звон в ушах,— этим ты хочешь сказать…что?
—Что ничего не могло измениться. На течение жизни твоего отца не было оказано никакого влияния.
—Да бред же! Я сюда не своими ногами пришла! Ты привел, а значит…
—Ваш разговор, с его обещаниями все наладить состоялся бы и без моего участия. Только произошел бы немного раньше.
— Я не понимаю…— отчаянно тряся головой, снова сжала руки в кулаки, в надежде, что лёгкой физической боли будет под силу хоть немного отрезвить разум, — да отец находится здесь только потому, что ты…
—Виктор Соколов находится здесь по причине острой печеночной недостаточности, — перервали меня, не дав закончить, с трудом выхваченную из общего хаоса, мысль, — переведен в реабилитационное отделение, где вскрылся настоящий диагноз, с подачи друга вашей семьи. И диагноз этот ты точно так же бы, случайно услышала из разговора врача с Войницким. Так же пришла бы сюда сегодня после окончания часов приема и без моего вмешательства, ведь фамилия твоего отца в этих стенах действительно не пустой звук. Ко всему происходящему я не имею никакого отношения, Ваня.
—Но в тот вечер… и за день до него…—внутри точно кто-то плеснул кипятком, в то время, как все конечности напротив холодели, ведь вся повесть жнеца сводилась лишь к тому, что выхода из этой темной, сырой пещеры боли, в действительности нет. А тот блеснувший клочок света– лишь призрачная иллюзия. Обман зрения. Но всё же я не переставала тянуться за ней до последнего:
— Жнецы всегда сопровождают душу… и я… я же видела тебя у моего дома…
—Видела. Но мое присутствие не было связано с твоим отцом. Я наблюдал за тобой.
— Наблюдал?
— Было интересно чем живёт и дышит девчонка, более пяти лет стоящая костью поперек горла всему собирательному отделу. Однако на устранение которой так никто и не выдает приказа. Особенно интересно, с учётом того, что моим новым назначением поставили ее отца.
— Получается ты просто прикидывал как сгладить препятствие на своем пути, — покивала я, подправляя и таки утверждая, уже сложенную для себя ранее логическую цепочку.
По всему выходило, что Данте действительно пытался меня дисквалифицировать из своей игры, только заранее. И на контакт пошел так же заблаговременно, а не от того, что уже успела вмешаться в его работу. Мудро. Мудро и жестоко.
— А всё-таки если бы на меня упала та арматура, тебе было бы проще. И мне было бы проще, — выдохнула в заключение. И выдергивая руку из чужой хватки, отступила на шаг, ощущая, как разом отнимаются все чувства, а грудину заполняет леденящая пустота, — или лучше бы тебе более качественно построить ещё одну аварию, вместо того, чтоб давать мне ложную надежду. Это было бы менее жестоко.
—Все продолжаешь видеть во мне монстра, — горько усмехнулся мужчина, — честно, не хочется разрушать этот образ, а всё же мне ещё нужна от тебя маленькая услуга, — он вновь перехватил мое запястье, следом за чем, довольно грубо толкнул в приоткрытую дверь ординаторской.
— Да что ты…— предприняла я попытку к возмущению да сопротивлению, однако мой рот крепко зажали ладонью, прижимая спиной к своей груди и отступая в небольшое углубление меж стеной и высоким шкафом.
— Ты все приписываешь мне те аварии, участницей которых якобы могла стать, — заговорил Данте мне в самое ухо, — признаться я не разбил эти твои умозаключения сразу, сделав ставку на устрашение и чувство самосохранения. Но правда в том, Ваня, что они лишь стечение обстоятельств, а главное, ни в одну из них ты бы не попала. Из БМВ тебя бы вытащил друг при любом раскладе. В памяти правда ещё могла отложиться попытка изнасилования, но да ладно. Что же о Майбахе старшего Войницкого— даже не прискачи в него твой верный рыцарь, заприметивший меня через окно, ты бы наедине с Алексеем Петровичем доехала бы не дальше того кармана. В нем он тебя бы высадил по-твоему же требованию. Предварительно вы правда поругались бы, но сейчас не о том, — жнец щёлкнул пальцами, запуская течение времени.
И пока работники мозгового центра неистово носились по черепной коробке, разгребая свалившуюся кулем информацию, в помещение зашла женщина. В ней я мигом признала барышню, которую в разговоре с санитаркой о длительности комы Андрея Покровского, более всего заботила финансовая затратность поддержания такого существования. Она устало окинула комнату взглядом и скривилась так, будто надкусила лимон. За тем присела на мягкий диван, подключила к телефону гарнитуру. И вот происходящее на экране гаджета пришлось ей явно более по вкусу нежели место, в котором доводилось коротать время. Довольная улыбка смягчила черты лица.